Я, намертво вцепившись в рукоятку обеими ладошками, осторожно вытащила лезвие из ножен.
– Поберегись! – дико завопила я, выпучив глаза.
Казалось, залежавшийся артефакт существовал собственной жизнью, он алчно дрожал в моих руках, требуя крови и заставляя меня наливаться яростью и безудержным свирепым желанием все крушить и ломать.
– Извини, друг, я с сегодняшнего дня стала убежденной вегетарианкой, – буркнула я и, широко размахнувшись, как бывалый вальщик леса, рубанула подвернувшийся под руку кочан капусты.
Дорвавшийся до дела меч, действуя практически самостоятельно (я была всего лишь незначительным довеском к его рукояти), меленько нашинковал крупный овощ.
– Скорее дайте еще чего-нибудь! – завопила я, с трудом удерживая дергающийся кинжал.
Какой-то отчаянный поваренок бросил на стол корзину, доверху заполненную огурцами. Очумевшее холодное оружие вмиг нарезало зеленые пупырчатые сосиски фигурными звездочками.
Я начала уставать, а неутомимый клинок все не хотел униматься. Он порубал все продукты, которые нашлись на пищеблоке, да еще так художественно-изобретательно! Повар и его подручные едва успевали сгребать крошево в гигантские кастрюли и чаны.
Несколько мужиков, волоком тащившие цельную говяжью тушу, остолбенело замерли на пороге, а затем с визгом бросились врассыпную. Меч налетел на свежее мясо, поделив его на бифштексы, и на этом удовлетворил жажду крови, к моему вящему удовольствию, и успокоился. Я дрожащими руками сунула клинок в ножны и с трудом разогнула скрюченные конечности.
Морщась, я брела в свою спальню, на ходу разминая одеревеневшие пальцы, и не заметила трубадура, коварно подкараулившего меня за портьерой. Побледнев, закатывая в ужасе глазки, из последних сил цепляясь за стенку, чтобы не сползти на пол, я бескровными губами прошептала:
– Только не вирши!
Печально поникнув, Достопочтенный так блеснул на меня лиловым глазом, что я сразу поняла: не отстанет!
– Поговорить надо, – туманно намекнул поэт.
– Беда с тобой, Беда! – вздохнула я. – Пошли!
Притащившись за мной в комнату, он, сутулясь, опустился в кресло и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.
– Ну! – нетерпеливо подогнала я мужика.
Трубадур наконец разродился:
– Да пойми ты, нельзя так!
– Запросто пойму, – покладисто согласилась я, – если объяснишь связно.
– Чего тут долго рассусоливать? – загорячился стихоплет. – Нельзя женщинам так себя вести!
– Спохватился, – присвистнула я, – раньше надо было бить в колокола. И вообще, еще вчера тебя все устраивало, а тут вдруг взъелся!
– До сих пор я не осознавал всех масштабов вашего разрушительного влияния.
– Вот и король в свое время об этом говорил, – напомнила я, – а толку?
Беда, не слушая меня, излагал наболевшее:
– Женщина создана с одной-единственной целью: обеспечивать мужчине сносное существование и бессмертие в детях и внуках.
– То есть обязана как пчелка, крутиться и вертеться, обеспечивая уют своему повелителю, – хихикнула я, – да ты домостроевец!
– Конечно, – совершенно серьезно откликнулся Достопочтенный.
Я позволила себе легкое недоумение:
– Тогда разъясни мне, убогой, почему ты воспеваешь несравненную красоту своей Прекрасной Дамы?
– Люблю, поэтому и восхищаюсь, – невозмутимо ответил поэт, – точно так же, как некоторые любят свой дом или сундук с золотом… Женщина может быть военной добычей, даже предметом купли-продажи в силу своей несамостоятельности, а холить и лелеять любимую вещь – нормально. И мечтать о недостижимой чужой собственности – так сладко! И потом, профессия обязывает.
– Ясненько, – присвистнула я, – можно безмерно обожать предмет меблировки, но уважать его глуповато, согласна. Однако женщина – не предмет, а одушевленное разумное существо!