– Не может быть, – убежденно заявил отец. – Надо каждую фразу начинать со слова «грешна», а когда облегчишь душу, я отпущу тебе грехи и направлю тебя на путь истинный.
Я, тяжко вздохнув, поняла, что перевоспитывать махрового шовиниста бесполезно, и приступила к произнесению самообличительной речи. Я немного сомневалась, стоит ли перечислять все проступки, начиная с младенчества, или можно ограничиться сегодняшним днем:
– Грешна, батюшка, в том, что совершила необдуманный поступок… нет, два: сначала неаккуратно упала, в чем глубоко раскаиваюсь, – поспешно добавила я на всякий случай, – затем без стука ворвалась к умирающему, где у смертного одра накормила больного в последний раз, – я благоразумно умолчала о том, чем именно пришлось потчевать психа, и робко поинтересовалась: – Может, это зачтется как положительное деяние, в плюс?
Поп многозначительно промолчал, а я торопливо, пока не иссякла решимость, болтала, не забыв вставить ключевое слово:
– Грешна, отец! Я взвалила на себя огромную ответственность: пообещала умирающему исполнить его последнюю волю.
– Богоугодное дело, – прорезался наконец голос святого отца.
– Но он потребовал пойти на кладбище, – захныкала я.
– Хорошо, – одобрил поп, – навестить могилку, помянуть усопшего?
– Наоборот, распотрошить усыпальницу, – покаялась я, поспешно пискнув: – Грехи наши тяжкие…
– Богомерзко, – добавил священник металла в интонацию.
– Покойника трогать не надобно, – пояснила я, – следует всего лишь изъять из захоронки гигантский рубин, который завещал мне владелец.
– С одной стороны, грешно, – рассуждал не видимый мной поп, явно заинтересовавшись, – с другой стороны, последняя воля болящего и страждущего – дело святое. А рубин действительно велик? – вдруг спросил исповедник.
– Трудно сказать, – честно ответила я, – он говорил – просто огромный, но я не очень-то верю. Делю, как говорится, на десять.
– А вот это уже гордыня, – наставительно проговорил священник. – Неисповедимы пути господни и велики его деяния.
– И что же делать? – озадачилась я.
– Вот что, – придя к определенному решению, ревностный служитель культа начал излагать план: – На кладбище сходить придется.
– Грешно, – напомнила я без тени ехидства.
– Я отпущу тебе грех, дочь моя, – заверил меня хитрый попик.
– На каких условиях? – насторожилась я, помня о дармовом кисломолочном продукте и незамысловатом механизме для поимки зазевавшихся грызунов.
– Ты возьмешь этот презренный камень, – наставлял меня, неразумную, сын церкви, – и отдашь его на благо нашего храма и во славу истинной веры.
– Благотворительностью заняться? – задумалась я. – То есть вручить лично вам?
– Истину глаголешь, дитя мое, – благосклонно промурлыкал поп.
– То есть вы благословляете меня на мародерство? – уточнила я.
– Богоугодное дело, – поправил мои слова святой отец, – а я, помолясь, отпущу грехи.
– Все скопом? – начала торговаться я.
– На десять лет вперед, – посулил щедрый исповедник, – иди с миром, – напутствовал он меня, – и возвращайся поскорее.
«Круто, – думала я. – Профессионал, нечего сказать! В пять минут уболтал меня, предложив совершенно парадоксальный компромисс: отдать реальную ценность в обмен на призрачную возможность долгое время творить любые непотребства без риска потерять зарезервированное местечко за райскими вратами! И как ловко он повернул щекотливую ситуацию к своей меркантильной пользе!»
Сомнения все же глодали меня, поэтому участливая Диана заохала за обедом:
– На тебе лица нет! Случилось чего?
Я, испугавшись, ощупала с детства знакомую физиономию, убедившись, что все необходимые детали на месте, и рассказала своим спутникам всё. Глазки Беллы разгорелись:
– Драгоценный рубин? Красивый, наверное, и дорогой!
– Скорее всего, там ничего нет, – скептически скривилась Диана из чувства противоречия, – сумасшедший пошутил.
– Ничего себе хохма, – возмутилась я.
– Надо сходить, – решил Истрат, глаза которого тоже зажглись, но не алчностью, а неугасимым исследовательским огнем, – интересно же!