– Что еще?.. Телефон вырубился. Так до сих пор не работает. – Сергей вынул из нагрудного кармана и продемонстрировал выключенную телефонную трубку.
Откуда я знаю, подумал я, что его телефон выключился именно по дороге, а не повредился, когда машина перевернулась или когда его тащили через боковую дверь? Правильно, ниоткуда.
– Была женщина... – продолжал он.
– Кто?
– Баба. Стояла на обочине. В странной одежде, закутанная с головы до ног. Только глаза видны. Когда мы ехали мимо, она подняла руку и закричала что-то не по-русски, гортанно... Будто каркала.
– Она напугала меня даже больше, чем крысы, – подала голос Полина, и я взглянул на нее.
Миленькая. Румянец на щеках, каштановые волосы, короткая стрижка, простенькие сережки в маленьких ушах. Было бы очень обидно, достанься она этим выродкам.
Значит, я поступил правильно.
– Не переборщили? – спросила она, словно прочитав мои мысли.
И этим ужасно меня разозлила. Может быть, потому, что в глубине души я продолжал мучиться сомнениями... Но скорее всего дело было в том, что я видел слишком много кошмара за последние несколько часов и смертельно устал.
– Вот что, Сергей, – сказал я жестко, демонстративно не глядя на нее, – вашей племяннице я отвечать не стану, а вам скажу, и вы сами решите, переборщил я или нет. Если попытаться отмотать время немного назад и посмотреть, что будет, когда вас вытащат, а я не появлюсь... Спрогнозировать ситуацию элементарно легко. – Он смотрел на меня во все глаза. – Вас будут держать, возможно, подранят, например как я их, чтобы не было соблазна удаль проявлять... А ее разложат здесь же, на асфальте, и неторопливо, с оттягом, один за другим...
Полина зажала уши ладонями и закричала так громко, что стоны подранков на мгновение стихли:
– Хватит!!! Не хочу!!! Перестаньте!!!
– Тогда не задавайте идиотских вопросов, девушка, – сказал я.
– Вы, наверное, по жизни редкостная скотина... – сказала она с ненавистью.
Сергей повернулся к ней и процедил:
– Замолчи. Он спас твою жизнь, – потом посмотрел на меня. – Не сердитесь на нее, Артем...
Я помог им поставить машину на колеса; при этом сердобольная Полина не столько занималась делом, сколько следила, чтобы мы не придавили подранков, которых осталось двое – толстяк исчез.
«Ока» не с первого раза, но все-таки завелась. Сергей сидел за рулем, Полина – рядом.
– Садитесь, подвезу, – предложил он.
– Нет, спасибо. Я быстрее дойду дворами; объезжать дольше получится.
Подумав, я сунул ему в окно помповое ружье:
– Возьмите... Мало ли, вдруг пригодится. Сумеете управиться?
– Спасибо. Припрет – разберусь.
– Только ей не давайте... – Полина зашипела и отвернулась. – Да не обижайтесь вы! Очень тугая пружина, да и отдача такая, что или плечо вывихнете, или синяк будет... И поставьте глушитель на машину – нельзя же так пугать людей... Ну, с Богом.
Сергей все смотрел на меня.
– Прощайте, Артем. И еще раз спасибо. Я ваш должник.
Машина с ревом взяла с места.
– Надеюсь, долг возвращать не придется... – пробормотал я, глядя им вслед.
И повернулся к раненым.
Они выли, стонали и катались по земле: маленький островок шока медленно, но неумолимо погружался в океан боли.
– Дети мои! – воззвал я, понимая, что они скорее всего меня не слышат и не видят. – Никогда больше не поступайте так! И будет вам счастье.
В лучшем случае это инвалиды. Урок хороший, но не слишком ли жестокий? И адекватен ли тому, что сами они собирались сделать, но не успели?.. В конце концов – не успели! Кто дал мне право и определил меру?..
Что случилось, то случилось. Достал оружие – стреляй. Или не доставай. В меня ведь тоже стреляли... просто чуть опоздали.
Как там говорила моя учительница по физике в школе после проверки контрольной? «Надо бы хуже, да нельзя быть».
А мне пора домой. Я и так задержался.
Я повернулся и шагнул в темноту.
Глава четвертая
Я шел быстро, и вопли раненых вскоре затихли вдалеке. Мне сразу полегчало.
До дома примерно семь минут ходу; есть время подумать.
Кое-что мне не нравится в этой истории с точки зрения логики. Хотя... применимо ли такое понятие в тех обстоятельствах, в которых я оказался? Но если всё-таки применимо... Возникают сплошные «кто?», «что?» и «почему?» – одни вопросы, ни единого ответа. Или все-таки попробовать порассуждать о невозможном?
Отправная точка: что случилось с миром, пока я был без сознания? Зачем вообще нужно было меня вырубать, если никто не собирался подставить меня на убийстве Михалыча? Впрочем... я имел несчастье довольно быстро убедиться: проблема выходит за рамки простого криминала. Она шире. Гораздо шире.
С окружающим миром, привычным мне городом (и скорее всего его окрестностями, а как широко – никто не скажет), что-то произошло. Что-то кардинальное. Не поддающееся мгновенному осмыслению. Заставляющее заподозрить себя в начинающемся сумасшествии.
...Ночной холод конца марта пробирал до костей. Я шел быстро, подняв воротник пиджака, чутко прислушиваясь. И то, что иногда улавливал слух, мне не нравилось. Ни единого звука обычного города; все, что слышал – крики, хлопки выстрелов, странные шумы, – я воспринимал только как звуки тревоги и понимал, что должен быть настороже, готовиться к тому, что нужно бежать, прятаться.
И если представить, как бы дико это ни выглядело, что я был отправлен в аут для того, чтобы быть перенесенным в вывихнутую реальность, да не тем же днем, а несколькими позже (не этим ли объясняется зверский голод?), тогда кое-что может выстроиться. Да, по крайней мере угол картины из паззлов выглядит собранным.
Но все равно, даже допуская невозможное (все мы в детстве почитывали фантастику, черт ее дери!), некоторые элементы выглядят лишними, чрезмерными... как порция горячих тещиных блинов на сытый желудок.
Что за хренов Морфеус в выключенном телефоне?
Почему столько мертвых «наших» и ни одного «врага»?
И сколько все-таки этажей в «Центральном» – три или восемь?!