Но как же быть? Или последовать совету Одинцовой? И со временем все само решится. Он не изменит себе — и Аннушка найдет человека по душе. От одной этой мысли стало жутко. Нет-нет, терять любимую нельзя! Она так нежна, справедлива, отзывчива. К ней он каждый раз шел, точно на желанный праздник. Подчас, как ни тяжело на душе, а достаточно ее ласкового слова, взгляда, улыбки — и становится легче. Почему она решилась на разрыв с ним? Она же не помышляла об иной жизни… А точно ли — не помышляла? Видать, сам виноват. Сколько намеков было с ее стороны? Однажды, еще задолго до неприятной размолвки, Аня попыталась нарисовать тебе картину семейного счастья. «Брось свои чувствительные фантазии», — холодно обронил ты, и она потом весь вечер была скучной, равнодушной ко всему. Позже опять завела наболевший разговор — о черном хлебе на каждый день, — а ты так неприлично рассердился. Нехорошо ведь получается! Начитался утопий и протягиваешь их в жизнь. А они, как видно, не всегда осуществимы.
А что, если и в самом деле перейти к оседлому образу жизни?.. Свой угол, своя жена, свой ребенок! Сын или дочь. Родное, кровное существо. Вот этого и хочется Аннушке. А тебе? Только честно… Тоже надоело мыкаться по казенным углам, менять соседей, глотать холостяцкую сухомятку. Надоело приходить к любимой праздным гостем. А еще — бояться, что однажды потеряешь ее.
Он представил Аню рядом с собой. Красивая, стройная, с походкой плавной, полной того несравненного изящества, какое нечасто встретишь у женщины, — поневоле будешь дорожить. Он же не раз видел, как заглядываются на нее мужчины, когда она идет рядом с ним… Этого век не забудешь, если потеряешь ее! Надо быть последним болваном, чтобы расстаться с ней.
Что ж, жениться так жениться! Так или иначе придется менять образ жизни. Конечно, нелегко опускаться с высот седьмого неба на грешную землю, да ничего не поделаешь. Странно вдруг и решительно переменился образ его мыслей. И побродив еще некоторое время по улице, Загоров сказал себе: «Ну что, поборник свободных отношений, решайся! Тянуть дальше не годится!»
Аня неторопливо ходила по комнате, не зажигая света, когда он вошел.
— Тебе лучше?
— Немножко… Я даже молока стакан выпила.
— Может, включим свет?
— Не нужно.
Он ласково обнял ее. Как хотелось сейчас защитить ее от напастей!
— Эх ты, паникерша! — укоризненно-весело заговорил он, — Растерялась, испугалась, хотела скрыть от меня все. Разве так можно? Я только что говорил с Одинцовой.
Она виновато опустила глаза.
— Понимаешь, Алешенька, я никак не могла тебе все-все высказать. Понимаешь?
— Понимаю… Отвечай, ты меня любишь?
— Люблю, Алешенька! — отозвалась она преданно.
— И тебе хочется выйти за меня, вредного, замуж?
— Очень…
— Ну что ж, суду все ясно, — он взял в ладони ее лицо. — Так вот, моя Аннушка: завтра же идем в загс, подаем заявление. А потом готовимся и проводим шумную операцию под кодовым наименованием: свадьба-женитьба.
— Алешенька!..
Она не могла сказать больше ничего — упала в его объятия и заплакала. Тихо, счастливыми слезами. Ей вдруг показалось, что позади — целая вечность сомнений и неуверенности.
— Ну, Аннушка, чего теперь-то плакать? — ласково упрекнул он.
— Да как же, голубчик мой! Я ведь было совсем, решилась уехать, билеты взяла.
— Никуда ты не уедешь — я не отпущу. Ясно?
Он начал целовать ее мокрое от слез, радостное лицо. Она вдруг отстранилась.
— Ой, Алеша, я тебе мундир слезами замочила!
— Это пустяки. Сейчас я его сниму. Вот так… Все у нас с тобой наладится, моя Аннушка. Распишемся, обживемся. Со временем появятся дети. Ты же хочешь, чтобы они у нас были, правда?
Она молча кивнула головой, улыбаясь.
— Знаешь, мне трудно стоять — я лучше присяду.
— Давай, буду носить тебя! — сказал он. Подняв на руки, стал ходить с ней по комнате.
Она притихла, вдруг почувствовав успокоение. Впервые прочно верилось, что эти руки всегда будут надежной опорой.
— Алешенька, я люблю тебя!
Он покрыл ее лицо поцелуями. Сердце наполнялось любовью и нежностью.
Капитан Приходько кисло поглядывал на часы:
— Что-то нет комбата!.. Задержимся мы сегодня со стрельбами.
Сидевший вместе с ним в огневом классе лейтенант Дремин вертел в руках ребристый, с налобником и шнуром от рации танковый треух.
— Заблудился, наверное, в тумане, — предположил он.