Одно Вика знала точно: пока не окончится полигон – о Жане она может забыть. Это было уже не смешно. Для нее каждый день без Жана был, словно вечность в аду. Вика поверила в ад. Именно тогда поверила. Потому что иначе это было нельзя назвать никак. Никогда раньше она не испытывала такого чувства беспомощности. Раньше с обстоятельствами еще можно было спорить, а теперь – нет. Теперь они зажали ее волю в тиски. Один шаг в сторону – и удар боли. Непременное наказание. И так – всегда.
Она знала: что-то делать нужно. Она знала, что теперь Жан не придет, как бы он к ней ни относился, что бы ни обещал, чего бы ни планировал. Они просто не позволят ему. Она умная, но бороться со своими повелителями она не сможет. Она умная, но не настолько, чтобы обойти волю богов. А боги – они как дети, в этот раз – не на ее стороне. Их воля непреложна. И поэтому ей приходится плакать. Плакать и ждать неизвестно чего.
Самое худшее – ожидание. Но от Виктории требовалось не ожидание, а действие. Какое - вопрос, и вопрос серьезный. Если бы могла, она покончила бы все это одним ударом. Грудью на нож – вперед! Больше не будет мучений и страха. И сомнения, постоянного злого сомнения. Сомнения во всем. Он говорил ей такие слова, правильные, нежные, верные. Только такие слова и могли на нее подействовать. А теперь его нет.
Вика металась по своей комнате, как разъяренная тигрица. Она и была хищницей. Тигрицей. Но сейчас ее силы хватало только на то, чтобы рычать. Рычать и ненавидеть. Кого? Буквально всех. Себя, за то, что так глупо и безнадежно полюбила этого кретина Жана. Жана, потому что из-за него начат этот полигон. Силу, которая этот полигон устроила. Жизнь, потому что эта жизнь - сложная штука. Слишком сложная, чтобы можно было жить. И еще. Она не знала, что ей делать. Самое главное – она не знала, что ей делать.
Конечно, потом она успокоится, и все обдумает, отбросив волнение. Чтобы закончить этот полигон, ей нужно будет всего лишь увидеть Жана. Только увидеть Жана, но это будет не легко. Может быть - невозможно. Но если не пробовать – ничего не получится. Был еще второй вариант – забыть Жана. Выбросить его из души и из сердца. Но это будет сложнее. Это, может, совсем не получится. Потому что забыть Жана невозможно. Можно убить себя, убить его, убить – да, но забыть – нет.
6
Но беги, пока хватает сил – беги.
“Ария”
Он очень хотел бы убежать, исчезнуть. Испариться. Он вовсе не был таким хладнокровным, как казался. Он мог казаться всем, чем угодно, но себя он обманывать не собирался. Он не мог появиться у нее. Он ни в коем случае не мог приехать к ней. Не мог и все тут. Какие-то злобные силы держали его подальше от Вики. И слава Богу! Лучше не встречаться с этой маленькой дрянью. Не нужно с ней встречаться.
Жан чувствовал, что даже если бы он хотел, очень хотел быть рядом, то вряд ли смог бы. Никак, ну никак не получалось. Слишком много на него свалилось. Как будто все отмененные и не очень важные дела окружили его тройным непроницаемым кольцом и вот, нужно что-то делать, но он не понимает, что сначала. Совсем не понимает. Ему хотелось бы разобраться в причинах, но никто не собирался ему помогать. Никто не может ему помочь.
Вернее, может. Но для этого нужно попытаться сделать шаг в мир, которого он интуитивно сторонился. Там все не так, как нужно, туда могут войти такие, как его маленькая дрянь - сильные, уверенные в себе, идущие прямой дорогой, на каждом перекрестке задерживаясь только, чтобы успеть прочитать указатели. А указателя там обычно всего два: “Рай” и “Ад”. И Жан просто уверен, что такие, как Виктория, выбирают вовсе не “Рай”.
Ему не по душе эта дорога. Ему не по душе эта жизнь в двух мирах. Он недавно вернулся домой и ему хочется просто жить. Он живет среди своих друзей, и его почти совсем не огорчают прекратившиеся встречи с Викторией. А еще он спокоен, слишком спокоен. Так не должно быть. Но будто кто-то, странный и неведомый, шепнул ему, что все это нормально, что так и должно быть. С этим ничего не поделаешь, придется смириться.
Жан не подумал о том, что Виктории может быть одиноко без него. Он не подумал о том, что она может переживать, не подумал о том, что ожидание – самое страшное для человека, привыкшего к действию. Он совсем не думал о ней. Он смирился с обстоятельствами, не желая спорить с силами, о которых ничего не знал. И знать ничего не желал, похоже.
Жан был всего лишь пешкой в этой игре. Упрямой и одновременно покладистой пешкой. Для неба и ада это было смешно. А для людей все эти происшествия смешными не были. Люди страдали, переживали, умирали и снова воскресали тысячу раз, просчитывая любые, казалось бы, варианты своих поступков, не догадываясь, что высшие найдут тысяча первый вариант этого поступка.