Я думал, Нинель возмутится по поводу такого мародёрского подхода, но она не раздумывая кивнула:
— Лады. Только я в доле.
— Ну конечно, не обидим, я же сказал, тебе тоже польза будет!
— Хорошо. Когда список нужен?
— Вчера! Короче, чем быстрее, тем лучше. Наши пока ту аптеку сторожат — у нас там рядом два ветерана живут. Но люди уже косятся, желающих полно, да и эти… ДНД эта долбанутая со дня на день лапу наложит. Так что надо побыстрее. Забрать самое ценное, а там пусть кто хочет, тот и курочит.
— Лады. Сейчас только с Катькой разберемся.
— А что с Катькой?
— Ну так нету её! Никто не открывает. Кто её в последний раз видел?
— Оп-па… А мы думали, они у вас. Уже сутки у них никто не отвечает, несколько раз стучали.
— Ваня, что значит «у нас»? Света нет, лифт не работает! Она её что, на руках потащит?!
— Точно… Ни фига себе новости…
Беглый опрос присутствующей публики выявил следующий результат: в последний раз Катю видели вчера утром, когда она отворяла дверь Коробову. То есть был стук в дверь Катиной квартиры, вышли посмотреть, кто это там барабанит к соседям, и увидели, что Катя впускает Коробова. После этого в течение суток несколько раз стучали к ним, но дверь никто не открывал, поэтому и сделали вывод, что Катя с матерью гостят в Уютном Местечке.
Нинель это почему-то здорово не понравилось, хотя Иван легкомысленно заметил, что «мастер плаката» и мухи не обидит, тихоня и интеллигент, так что беспокоиться можно насчёт кого угодно, но только не насчёт Коробова. От него, дескать, вреда никогда не будет.
Теперь пошли стучать коллегиально, к нам присоединилась почти вся местная массовка во главе с Иваном.
Стучали долго и упорно, все руки отбили. Толку ноль, никто не отвечает.
Нинель предложила отправить кого-нибудь из детей в разведку:
— Может, пусть по лоджии залезут, посмотрят?
Я полагал, что взрослые возмутятся и наотрез откажутся, но все присутствующие неожиданно дружно поддержали эту небезопасную идею и тут же принялись воплощать её в жизнь. Дети удивили не хуже взрослых: все хотели идти в разведку и отчаянно спорили за право первенства. Этакий феномен советского воспитания в духе «прежде думай о Родине, а потом о себе!». У нас в Москве, с её всепобеждающим культом денег, от такого уже давненько отвыкли.
Споры пресёк Иван, он сказал, что полезет Денис и это не обсуждается.
Соседи, через лоджию которых должно было состояться десантирование, были тут же в «штабе», так что Дениса быстренько обвязали бельевой верёвкой и уже через пару минут произвели вторжение: выставили крайнюю левую раму на лоджии соседей, разбили молотком стекло крайней правой рамы на лоджии Катиной квартиры и в два счёта забросили туда шустрого лазутчика.
Что ж, в самом деле, ничего сложного. Я-то, ещё не до конца отошедший от догм цивилизованности, почему-то думал, что Денису придётся карабкаться по гнущемуся жестяному водостоку от фрагмента с открываемой рамой на этой стороне до такого же фрагмента где-то посреди лоджии Катиной квартиры.
Через минуту Денис истошно заорал, высунулся по пояс на улицу и чуть было не выпал с лоджии. Иван и ещё один мужчина, страховавшие Дениса, втащили его на нашу сторону и принялись расспрашивать. Денис что-то отвечал, я толком не понял, что там случилось, поскольку мальчишка был напуган, говорил сбивчиво и путано.
Иван, однако, всё понял и сгоряча полез сам, но чуть не сорвался — еле-еле удержался на одной руке.
Мы с дородным мужчиной, который помогал страховать Дениса, с трудом втащили Ивана обратно, под гневные вопли какой-то бойкой дамы лет сорока:
— И куда ж ты прешься, дубина безрукая! Ну что же вы его пускаете, не видите, что ли, — дурак дураком!
По всей видимости, это была супруга Ивана и мать Дениса. Хотя ручаться не буду, вела она себя так, словно это была её квартира, в общем, чувствовала себя здесь хозяйкой.
Мы в мгновение ока прокачали данные по личному составу, и вышло, что лезть надо мне. Все прочие были либо слишком дородные, либо старые.
— А что там? — с опаской уточнил я.
— Да кто-то на полу лежит. Дениске показалось, что мертвый, а как там на самом деле — смотреть надо.
— Хорошо, посмотрим…
Перелез я без проблем, даже страховку вязать не стал. Однако в раме на лоджии Катиной квартиры остались стёкла и я немного порезался. Некритично, но кровь капала, надо будет при первом удобном случае перевязаться.
Иван передал мне увесистый молоток с длинной ручкой и напутствовал:
— Если что, круши, не стесняйся! Война всё спишет…
Через окно было видно, что на полу комнаты лежит женщина. Лежит спиной к окну, свернувшись калачиком и прижав руки к груди. Лица не видно, а пропорции фигуры в таком положении определить проблематично. Рядом валялась опрокинутая набок инвалидная коляска.
Жива женщина или нет — отсюда понять было непросто, но мне показалось, что она не дышит.
Одно было ясно: это не Катя. У женщины на полу была короткая стрижка «под мальчика», а Катя, напомню, являлась счастливой обладательницей роскошной косы до пояса.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил Иван.
Я в двух словах рассказал, что вижу.
— Это Шура, Катина мать, — пришёл к выводу Иван. — Давай не стой, круши!
— В смысле?
— Ну, ломай окно, залезай, открой входную дверь, мы зайдём.
— Хорошо.
Крушить не стал, поделикатничал. Квартира Катина, кому-то потом придётся всё здесь восстанавливать, а защёлку балконной двери отремонтировать куда как проще, нежели стеклить целое окно.
Защёлка оказалась хлипкой, дверь распахнулась с одного удара, и я вошёл в комнату.
Слава богу, это была не Катя.
Лицо у женщины было синее, глаза вылезли из обрит, искусанный синюшный язык вывалился наружу. На шее виднелся туго затянутый гардинный шнур с кисточками на концах.
Я не врач, но необходимость проверять пульс отсутствовала, было понятно, что женщина мертва.
В нерешительности и смятении рассматривая покойницу, я соображал, что предпринять в первую очередь: пойти на лоджию и сказать Ивану о страшной находке или открыть входную дверь…
И вдруг услышал некие странные звуки.
Я вышел в прихожую и определил, что звуки доносятся из-за закрытой двери спальни.
Осторожно приоткрыв дверь, заглянул в спальню и застыл как изваяние, поражённый картиной, открывшейся моему взору.
В комнате господствовал густой смрад, состоящий, как мне показалось, из запахов ядрёного пота, экскрементов и блевотины.
Рядом с двуспальной кроватью, на полу, громоздилась куча разного барахла: скомканные и скрученные в жгуты простыни, рваная перина, из которой во все стороны разлетался пух, одеяла, подушки, небрежно разбросанная одежда…
И в этой куче, в самом фокусе всего этого хаоса, слаженно содрогались два обнажённых тела. Слаженно не потому, что между ними был лад и гармония, а потому, что одно тело задавало ритм и напор, а второе, вынужденно, с рабской покорностью, подчинялось направленной в него экспрессии.
Голова девушки безжизненно болталась в такт движениям Коробова.
Сначала мне показалось, что Катя мертва: она не подавала никаких признаков жизни и была не просто страшно бледной, а где-то даже с прозеленью! На мой взгляд, у живого человека кожа не может быть такого оттенка.
Коробов, пристроившись сзади, целеустремлённо наддавал тазом, мелко и часто, как гигантский кролик-мутант (гротескное сходство довершал густо налипший на его потное тело пух из перины). При этом он подвывал от вожделения и сладострастно вскрикивал:
— Да! Да! Ооо-ууу… Да!!!
Возле окна валялась разорванная упаковка от «виагры» и почти целиком выдавленный тюбик вазелина.
У пухового кролика-мутанта был отсутствующий и совершенно безумный взгляд. Он не сразу заметил, что я стою в дверях, а когда всё же заметил, стал кричать хриплым басом, не прекращая своего мерзкого действа:
— Нет-нет, нельзя! Вы что, не понимаете?! Нельзя сюда, уходите! Уходите немедленно! Это наше супружеское дело, мы муж и жена! Это наши супружеские игры! Мы так играем, неужели непонятно?! Вы не имеете права! Уходите!!!