— Кто это, ваша горничная или компаньонка? — спросил Монжене у Лоренции, хотя знал уже весь роман Полины.
— Ни то, ни другое, — отвечала Лоренция. — Это моя провинциальная подруга, я часто вам о ней говорила. Она вам нравится?
Сначала Монжене нарочно не отвечал и пристально рассматривал Полину. Потом сказал странным голосом, новым для Лоренции, ибо он сберегал эту интонацию для эффекта при нужном случае.
— Удивительная красавица! Прелестно хороша!
— В самом деле! — вскричала Лоренция, удивляясь его одушевлению. — Какое счастье! Пойдемте, я познакомлю вас с ней.
Не дождавшись ответа, она взяла его за руку и повела в другой конец гостиной, где Полина принялась устанавливать пяльцы, желая скрыть свое смущение.
— Позволь, душа моя, — сказала ей Лоренция, — представить тебе одного из моих друзей. Ты еще не знаешь его, а он уже давно хочет с тобой познакомиться.
Потом, сказав имя Монжене Полине, которая в смущении ничего не могла слышать, она заговорила с другим гостем, отошла на другое место и оставила Монжене и Полину лицом к лицу, почти наедине, в углу гостиной.
Никогда еще Полина не разговаривала с человеком, столь тщательно завитым, одетым, обутым и надушенным. Увы, нельзя и вообразить, какое магическое влияние имеют эти мелочи на воображение провинциальной девушки. Белая рука, бриллиантовая запонка, лакированный башмак, цветок в петличке замечаются в гостиной только по их отсутствию; но если путешествующий приказчик блеснет такими невиданными безделушками в маленьком городке, все взоры обратятся на него. Не говорю, что все сердца устремятся к нему навстречу, но он будет очень глуп, если не завладеет несколькими.
Детский восторг Полины продолжался недолго. По уму и гордости она скоро стряхнула с себя остатки провинциальности, но не могла не удивляться отличию и прелести слов, сказанных ей г-м Монжене. Она стыдилась, что пришла в смущение только от его наружности, но примирилась с первым впечатлением, находя в уме этого человека ту же печать изящества, какой отличалась его наружность. Она была извлечена из своего обычного спокойствия его особенной внимательностью, старанием представиться ей, хоть она скрывалась между китайскими чашками и горшками цветов; его скромным, но видимым удовольствием, когда он расспрашивал о ее вкусе, впечатлениях и склонностях, обращаясь с ней, как с дамой просвещенной, способной все понимать и обо всем судить; его светскими, утонченными учтивостями, плоскости и коварства которых Полина еще не знала. Она извинялась за своё незнание, а Монжене, казалось, принял ее застенчивость за удивительную скромность или за недоверчивость, на которую лицемерно жаловался. Мало-помалу Полина ободрилась и желала показать, что и у нее есть ум, вкус, ученость. В самом деле, она была очень умна, особенно по сравнению с ее прошедшей жизнью; но среди артистов, привыкших к блестящему разговору, она непременно должна была иногда говорить общими местами. Хотя она остерегалась пошлых выражений, однако же видно было, что ум ее едва только начинал сбрасывать грубую оболочку. Человек поумнее г-на Монжене тем более занялся бы его развитием, а тщеславный Монжене почувствовал тайное презрение к уму Полины и с той минуты решил, что она послужит ему игрушкой, средством и, если нужно, жертвой.
Кто мог бы подозревать в человеке, с виду холодном и беспечном, такую хладнокровную и жестокую решимость? Разумеется, никто. Лоренция, при всей своей проницательности, не могла подозревать его, а Полина и подавно.
Лоренция возвратилась к ней, вспомнив, что оставила ее с Монжене, в смущении, похожем на лихорадку, в беспокойстве, доходившем до страдания, и очень удивилась, увидев ее довольной, веселой, оживленной небывалой прелестью и до такой степени свободной, что, казалось, она провела весь свой век в свете.
— Посмотри-ка на свою провинциальную подругу, — сказал ей старый театральный товарищ. — Чудно, как ум мгновенно является в девушках!
Лоренция не обратила внимания на его шутку. На следующее утро она опять не заметила, что Монжене приехал к ней часом раньше. Он знал, что Лоренция будет на репетиции до четырех часов, а приехал в три и ждал в гостиной, но не один: он присел к пяльцам Полины.
Днем он показался Полине довольно старым. Ему было только тридцать лет, но лицо его было обезображено невоздержностью, а по провинциальным понятиям красота нераздельна со свежестью и здоровьем. Полина еще не понимала (слава ей и честь!), что следы разврата могут придавать лицу печать поэзии и величия. В нашу романтическую эпоху столько людей прослыли мыслителями и поэтами единственно за впалые глаза и за лоб, преждевременно изрытый морщинами. Столько людей показались гениями единственно потому, что они были больны!
Его сладкие речи очаровали Полину еще сильнее вчерашнего. Пустая лесть, по достоинству ценимая самой вздорной светской женщиной, западала в бесплодную и жадную душу отшельницы благодатным дождем. Ее тщеславие, столь долго не удовлетворяемое, развивалось от опасного дыхания соблазна, и от какого жалкого соблазнителя? От человека совершенно холодного, презиравшего ее доверчивость: он хотел превратить ее в ступеньку для достижения до Лоренции.
V
Безумную любовь Полины прежде всех заметила г-жа С**. По инстинкту материнского чувства она предчувствовала и угадала замысел и тактику Монжене. Она никогда не ошибалась на счет его притворного равнодушия, всегда была с ним осторожна, отчего Монжене и говорил, что г-жа С**, как все матушки артисток, глупа, сердита, мешает развитию дочери. Когда он начал волочиться за Полиной, г-жа С**, увлеченная осторожностью, испугалась, что его хитрость может иметь успех, и Лоренция оскорбится, что не была замечена модным франтом. Она не должна была бы приписывать Лоренции таких ничтожных чувств, но г-жа С**, при своем высоком уме, была заражена материнской слабостью, которая страшится всякой опасности без причины. Она боялась минуты, когда Лоренция увидит интригу, заведенную г-м Монжене и, не призвав ее ума и нежности на помощь Полине, одна пыталась разочаровать и предостеречь неопытную девушку.
Она приступила к делу с любовью и осторожностью, но была принята очень дурно. Полина, в упоении, скорее согласилась бы отдать жизнь, нежели потерять тщеславную мысль, что ее обожают. Ее сухие ответы огорчили г-жу С**. В споре с одной стороны выказалось чувство унижения Полины, с другой — гордость победы, одержанной над Лоренцией. Испугавшись своих слов, Полина все рассказала Монжене, а он с радостью вообразил, что г-жа С** была выражением и отголоском дочерней досады. Он думал уже, что достиг цели и, как счастливый игрок удваивает ставку, стал еще учтивее и нежнее к Полине. Он уже решился подло лгать ей о любви, которой вовсе не чувствовал. Она притворялась, что не верит, а на самом деле верила… бедняжка! Хоть она и защищалась, Монжене уверился, что глубоко поразил ее. Он презирал довершение победы и решился продолжать или бросить ее, смотря по тому, как это примет Лоренция.
Углубившись в учение и проводя весь день в театре — утром на репетициях, вечером на представлениях, Лоренция не могла следить за успехами победы Монжене над Полиной. В один вечер она была поражена смущением Полины, когда Лавалле, старый и умный актер, служивший ей покровителем во время ее дебютов, строго осуждал характер и ум Монжене. Он признавал его пустейшим человеком из пустейших. Лоренция защищала его душевные качества, но Лавалле сказал ей в ответ:
— Знаю, что против меня восстанут; здесь все желают ему добра. Знаете ли, почему его все любят? Потому что он не зол.
— И это уже достоинство, — отвечала Полина значительно, злобно поглядывая на старого артиста, добрейшего человека, который не принял на себя ее намека.
— Вовсе не достоинство, — отвечал актер, — ведь он не добр, и вот почему я не люблю его, если вы хотите знать причину. Нечего надеяться на человека, который ни добр, ни зол, и всегда нужно страшиться его.
Несколько голосов защищали Монжене, и голос Лоренции раздавался громче прочих. Только не могла она защищать его, когда Лавалле объяснил ей с доказательствами, что у Монжене нет истинного друга, что в нем никогда не видели движений честного гнева, показывающих сердце благородное и великое.
Тогда Полина, не удержась, сказала, что Лоренция более всех других заслуживает упреки Лавалле, позволяя осуждать своего вернейшего и преданнейшего друга, не сердясь на такое осуждение и не огорчаясь им. При такой странной выходке Полина дрожала и переломила иголку; ее волнение было так заметно, что все замолкли и обратились на нее с изумлением. Тогда она поняла свою неосторожность и хотела загладить ее, принявшись осуждать светскую привычку бранить людей.
— Как грустно видеть в Париже, — сказала она, — хладнокровие, с которым бранят людей, а через минуту не стыдятся принимать их хорошо и подавать им руку. Я проста, я провинциалка, не знающая светского обращения, но не могу привыкнуть к этому… Вы, господин Лавалле, должны согласиться со мной: я теперь показываю именно одно из тех движений грубой добродетели, отсутствие которых вы порицаете в Монжене.