— Ты подарил мне новый мир, — говорила она внуку.
— Гу-гу, — отвечал Эмка.
— Мы отлично понимаем друг друга.
С Олегом Арсеньевичем происходило нечто схожее. Теперь, когда между ним и внуком не стояла Юся, он по-другому смотрел на малыша, по-другому играл с ним, мог смеяться счастливо-бездумно над тем, как Эмка пускает пузыри или пытается засунуть ножку в рот. Олег Арсеньевич ползал по комнате на четвереньках, посадив внука на спину и издавая крики диких индейцев. Эмке ежедневно по сорок минут нужно было сидеть в ванне, наполненной отварами череды и чистотела, чтобы вылечить диатез. Дедушка придумывал ему игры с корабликами и водоплавающими игрушками. А после этих игр сам убирал в ванной, забрызганной от потолка до пола.
Полина Сергеевна, никогда не повышавшая голоса, дважды все-таки сорвалась на крик. Первый раз это случилось при очередной перепалке мужа и сына с Юсей. Теперь они оба не переносили Юсю, она их раздражала, как гвоздь в ботинке.
— Прекратите! — воскликнула Полина Сергеевна. — Немедленно прекратите! Вы ведь взрослые люди и должны понимать, что ссорами ничего не добиться, не решить, не выправить. Я не могу жить в обстановке ссор. Они меня убивают, — добавила она тихо.
— Вот именно! — самодовольно усмехнулась Юся, по-своему растолковавшая взрыв свекрови. — Хватит меня шпынять!
Сенька и Олег Арсеньевич стиснули зубы и посмотрели на нее с ненавистью, которую называют испепеляющей — поднеси спичку, и Юся запылает. Юся была несгораемой.
Второй раз досталось бабушке Клаве. Полина Сергеевна оставила ее с внуком, а когда вошла на кухню, увидела, что в одной ручке у Эмки соленый огурец, а в другой кружочек копченой колбасы. То и другое он толкает в рот.
— Что вы творите! — бросилась к внуку Полина Сергеевна. — Как вы можете!
Эмка расплакался — испугался бабушкиного крика и обиделся, что лишили вкусненького.
— А что такого? — выкатила рачьи глаза Клавдия Ивановна. — Я своей Люське еще месячной огурчик давала, дети любят посолониться.
— Вы могли… — задыхалась от негодования Полина Сергеевна, — могли… давать ей хоть цикуту. Может, и к лучшему было бы. Но у мальчика тяжелейший диатез! Мы два месяца пытаемся вылечиться без применения гормональных средств. У него строжайшая диета! А вы… — «Дура набитая!» — хотелось крикнуть Полине Сергеевне. — Если вы такая добрая бабушка, покупайте ему финское козье молоко, пятьсот рублей за литр! Я вам запрещаю, слышите? Запрещаю давать что-либо ребенку. Я пожалуюсь Олегу Арсеньевичу!
— Поль, ладно тебе! — струхнула Клавдия Ивановна. — Ну все, проехали. Слушай, а цукута — это что? Вроде цукатов?
Юся где-то пропадала, а Сенька стал чаще бывать дома. В зимние каникулы съездил с приятелями на три дня покататься на лыжах, остальное время провел с родителями и сыном. Про Сеньку нельзя было сказать, что он обожал сына так же безоглядно и безрассудочно, как дедушка с бабушкой. Но как только Эмка перестал быть неотъемлемой частью Юси, Арсений стал по-другому смотреть на сына, точнее сказать — приглядываться к нему и прислушиваться к себе. На первых порах Сенькой двигало чувство ответственности, родительского долга — раз мама плохая, то папа обязан выполнять ее функции, хотя бы частично. Однако очень скоро эта ответственность перешла в глубокую привязанность, тем более что Сеньке не приходилось надолго погружаться в рутинные обязанности вроде приготовления ребенку еды или стирки, Полина Сергеевна всегда была рядом. Сенька развлекался тем, что учил одиннадцатимесячного сына вещам, к которым тот физически не был готов.
— Эмка, скажи «синхрофазотрон». И мы станем миллионерами. Ну, давай, дружище, син-хро…
— Бу-бу…
— Ладно, тогда «баба». Поехали: ба-ба! Мама, он тебя уже может называть!
— …Мы освоили цвета! — гордо сообщал Сенька родителям. — Демонстрируем! Только в нашем цирке, уникальное представление, чудо-ребенок! Рассаживайтесь согласно купленным билетам.