«Я напоминаю суетливого парламентария, который носится с белым флагом и призывает к миру и дружбе, — думала она. — Между тем противники любят друг друга, хотя и плохо сосуществуют. Считается, что две хозяйки в доме рано или поздно начнут враждовать на кухне. Но когда в доме два здоровых мужика, два хозяина — это тоже ни к чему хорошему не приводит. Недаром в старину сыновей, способных жить своим домом, отселяли. Но они были женаты!»
— Сеня, ты должен понять тревогу отца и простить его горячность, — говорила она.
— Но что прикажешь делать? Меня тошнит от одного упоминания о женитьбе.
— Даже так! — ахнула Полина Сергеевна.
Сенька, открывшись на секунду, тут же снова спрятался в раковину.
— Мама, ты все понимаешь: ты понимаешь папу, понимаешь меня, понимаешь, что я понимаю папу, — ты у нас великая понимальщица, в квадрате, в кубе и в энной степени. Подари чуточку своего понимания папе!
Полина Сергеевна пыталась урезонить мужа:
— Сколько можно твердить Сеньке одно и то же? Он ведь не глухой, не глупец и все твои доводы знает наизусть.
— Человеку нужно открыть глаза! Человек должен знать правду! А если он не хочет открывать глаза, не хочет знать правду, — заставить, повторить тысячу раз! Для его же блага.
— Тогда расскажи Леночке, — вспомнила о подруге Полина Сергеевна, — что муж ей неверен. Павел ведь крутит романы на стороне, не так ли?
Олег Арсеньевич скривился и отвел взгляд.
Леночкино отношение к супругу было сродни привязанности маленького ребенка к родителям, без которых он не может существовать. С течением времени эта привязанность только крепла, хотя Леночке уже перевалило за шестьдесят и инфантильностью она не страдала. Леночка была доктором филологических наук, профессором, специалистом по французской поэзии девятнадцатого века. Научные звания, интеллект никак не влияют на женский тип, доярка и профессор могут одинаково истово и беспомощно любить своего избранника всю жизнь.
Однажды на августовской встрече женщины обсуждали развод знакомой пары. Лейтмотивом шло предположение, что любовь у этой пары давно кончилась, что они отчаянно скучали друг с другом, скука породила раздражение и сознание бессмысленности союза.
— А вдруг меня Павел тоже не любит? — задумчиво спросила Леночка. — Вдруг ему скучно со мной?
— Не любит, скучает, — как бы подтвердила одна из подруг. — Но мы ведем речь именно о том, что нужно развивать отношения, надо искать… — И осеклась.
На Леночку было страшно смотреть. Она покрылась красными пятнами, мелко задрожала, нервно сглатывала, глаза ее стали огромными, трагическими — за линзами готовых пролиться слез.
Леночку бросились утешать — мол, это всего лишь абстрактная фигура речи в полемической беседе. Конечно, Павел тебя любит, боготворит, не надышится.
Вранье чистой воды. Женщины догадывались, а мужчины знали точно, что Павел ходок, каких поискать. Однако раскрыть глаза Леночке значило не просто отнять игрушку у ребенка, а убить на его глазах маму с папой, еще и его самого подушкой накрыть, чтобы не трепыхался. Все это знали, Павел в том числе, с тем и жили, вполне благополучно.
Эмка пошел в первый класс, и конфликт мужа с сыном переместился для Полины Сергеевны на второй план. У Эмки не было проблем с чтением, с устным счетом. Но чистописание! Полина Сергеевна до школы не открывала с внуком прописи, полагая, что каллиграфии должен учить специально подготовленный, методически подкованный учитель. Эмка давно писал печатными буквами, безбожно путая, в какую сторону смотрят «я», «р» и «с».
Письмо он ненавидел. Письмо теперь было безотрывным, и буква «о» соединялась с «н» или «к» линией, идущей снизу от «о», а не петелькой вверху. Получалось, что во всех словах злополучное «о» выглядело как «а». Вместо «дом» — «дам», вместо «кот» — «кат», вместо «нос» — «нас».
Многие девочки в Эмкином классе любили каллиграфию и прекрасно писали. Большинство мальчиков, как Эмка, царапали точно курица лапой.
— Я не ставлю задачу выработать у тебя прекрасный почерк, — говорила Полина Сергеевна. — Хотя в выходные мы поедем в Сокольники, там находится музей каллиграфии, и ты увидишь, что это настоящее искусство. Наша задача — писать грамотно. Начинай. Ко-ро-ва. Говорим «карова», пишем «корова».
— Можно, я не пять строчек напишу, а три?
— Нельзя, торг неуместен. Ко-ро-ва.
— Тогда без работы над ошибками?
— Не будет ошибок, не будет и работы над ошибками. Ко-ро-ва.