В подобных условиях мне довелось очутиться впервые.
На столе в центре каюте обнаружился букет цветов. Я подошла к ним и понюхала. Пахнут. Живые. И то ладно. Но стоят они, судя по нескольким опавшим на крышку стола лепесткам, довольно давно. Тоже мне – сервис…
Это – единственная достопримечательность номера. В остальном – обстановка более чем спартанская. Четыре кровати, около каждой – тумбочка; два стола; один компьютерный терминал. В разных углах – двери: одна – в душ, другая – в туалет. Журнальный столик. Стул. Кресло.
И всё.
Жуть!
Хорошо ещё, что соседей по каюте нет, помещение одноместное; иначе было бы совсем худо.
Я сразу же сняла надоевшие до зубовного скрежета солнечные очки, затем умылась и переоделась в привычную домашнюю одежду. Приведя себя в порядок, улеглась на кровать и долго разглядывала потолок над головой. Нужно решать, что делать в пути, иначе со скуки помереть можно.
Я оглянулась на полупрозрачный экран компьютерного терминала. Компьютер – привычное средство скрасить космическое одиночество – бич всех, путешествующих в космосе. Сейчас даже самые-самые древние корабли снабжены компами. Без них в полёте – никак.
Я знала, чем заполнены многочисленные терабайты жёсткого диска. Громадная коллекция игр всяких направлений, много музыки всех стилей – от классики до авангарда, большая фильмотека, причём все фильмы допотопные, пятисотлетней давности. Говорят, их сейчас смотрят все. Полине они не очень нравились. Она любила смотреть новые, трёхмерные, со всякими виртуальными эффектами и наворотами. Таких тут не найдёшь, это как пить дать, не стоит даже и пытаться.
Но хоть что-то пять дней подряд нужно делать?
Я щёлкнула тумблером включения компьютера, экранная заставка взорвалась разноцветными огнями. Первобытная логика, что ли, чем ярче, тем лучше? Закинув руки за голову, я навзничь упала на ближайшую к монитору кровать, матрац мягко отпружинил.
– Первый канал! – Потребовала она. Взглянула на экран и тут же поправилась. – Второй! – Не прошло и минуты, бросила. – Третий!
Всего каналов в корабельной сети оказалось восемь. По одному – образовательному – шла передача про освоение какой-то замороженной планеты в дальней части освоенной вселенной. Второй сообщал зрителям про особенности жизни земных глубоководных рыб. ("Вот этого только не надо, зала ожидания вполне достаточно!")
Остальные каналы транслировали фильмы, большей частью фантастику. Они были, конечно, самые новые, но, Боже, какие же глупые! Бесшабашные космические волки с щетинистыми подбородками, их подруги – сногсшибательные красотки, злодеи, принципиально не снимающие скафандры даже во время сна… Все они стреляли друг в друга, бродили по своим киношным павильонам, стены которых были разукрашены зловещими инопланетными пейзажами, сидели в окружении камер, рамп и операторов, склонившись над космическими картами, затыкали своими телами простреленные бока фанерных космических катеров …
Я откровенно не понимала более чем невзыскательный вкус людей, которым нравилось ЭТО. Один дурак написал, полсотни – сделали зрелище, а десятки тысяч сидят и тупо смотрят. Было бы, главное, что смотреть! Некоторые старые фильмы голливудского производства, запрещённые к широкому показу, полагала я, и то намного лучше нынешних, которые рекламируются по всей Сети и одобряются многочисленными критиками.
Новостей по внутрикорабельным каналам не передавали, поэтому я, ничтоже сумняшеся, выключила компьютер.
Скучно.
Я запустила персональник, поставила случайное воспроизведение музыкальных файлов. Завертелось колёсико индикатора загрузки, разбрызгивая в стороны искры. Производители операционной системы считали, что это красиво. У меня ненужная, нефункциональная и бесполезная красота вызвала чувство отторжения. Не всегда – в данном конкретном случае.
Я нахлобучила на голову обруч наушников, закинув руки за голову упала на постель. Послышались тяжёлые аккорды мелодии.
Часы пробили полночь,
настало время сна,
Лишь только сказочник не спит
В преддверье Рождества
Откроет пыльный фолиант
Дрожащая рука
Осветит тусклый свет свечи
Морщины старика…
"Лунные дети". Я поморщилась. Что за извращение – рок-опера – сказка. Впервые я услышала её года три назад, потом ночью несколько раз просыпалась, снились какие-то кошмары. А лейтмотив припева "…Приснятся, наверно, вам странные сны / В ночь полнолуния, Лунные дети…" вообще привязался на несколько дней.
Такими сказками детей можно пугать. Или давать им слушать в качестве наказания – сразу присмиреют.
Кстати, откуда здесь этот ужас?
Я вспомнила, что недавно, перд самым отъездом в школу, подключалась к персональнику Светланки Корсаковой, которая обещала записать всё только самое-самое. Вот, записала! Спасибочки! В следующий раз, как только Светка попросит, я ей тоже что-нибудь весёлое зальёт. Ленинградскую симфонию Шостаковича, например. Пусть знает!
Иллюминаторов в каюте не предусмотрено. В пассажирских звездолётах их вообще не делают. Делали очень давно, ещё в начале эры пассажирского звездоплавания, и быстро прекратили. Сцепляясь между собой, агорафобия и клаустрофобия образовывали новый невиданный психический симптом. Боясь одновременно и закрытого пространства внутри каюты и открытого – за иллюминаторами, больные впадали в истерику, стоило им только в пределах видимости заметить любое движение, даже летящую муху. Это не поддавалось никакому лечению, кое-как выправить ситуацию можно было только с помощью психотропных средств.
Именно поэтому перелёт между звёздами напоминает заключение в тюремной камере. Выходить наружу, конечно, можно. Подходишь к двери, ставишь ладонь на сенсозамок – и путь открыт. Можешь бродить по звездолёту сколько душе угодно. Однако все пассажиры сидят за толстыми бронированными дверями. Всё, что необходимо для жизни, у них есть, от туалетов и душа до компьютеров и автоматов для синтеза пищи. Наружу их может выгнать только аварийная ситуация или любопытство.
Впрочем, любопытных немного, ничего интересного за пределами каюты нет. Металлические перфорированные стены, блестящие пластиковые полы, запутанный лабиринт овальных коридоров. На каждом повороте – карта с чётким указателем: "ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ" и жирная красная стрелочка, похожая на рисунок от руки маркером, чья-то неразборчивая подпись в углу листа.
Остро и холодно светятся люминесцентные лампы. Время от времени по пустынным коридорам с тихим гудением проезжают роботы-уборщики. Под матовой обшивкой стен сочно гудят силовые кабели. Изредка мелькают блики на объективах камер видеонаблюдения, которые висят на потолке и поворачиваются вслед за любым движущимся объектом. Они повешены на всякий случай, от каких-нибудь террористов или помешанных, которые начнут вести себя неадекватно.
Говорят, что действия всех бродящих по коридорам анализируются специальной компьютерной программой. В это можно охотно поверить. На борту – сто двадцать человек команды, три смены по сорок человек в каждой. На такой громадный пассажирский лайнер этого хватает впритык, и слишком большая роскошь заставлять кого-то заниматься наблюдением за скучающими пассажирами.
Изредка в дальних концах коридора мелькает фигурка стюардессы, которую время от времени вызывают то в одну, то в другую каюту. Сталкиваясь нос к носу с каким-нибудь любителем прогулок, она на мгновение застывает, прижимая к груди какую-нибудь салфетку или любую другую мелочь, наличие которых в каютах трудно предусмотреть, тоненькие арочки её бровей взлетают вверх. Она кивает и улыбается. А потом бежит дальше. Гулять по звездолёту не запрещено никому, даже детям.
Уже на второй час своего пребывания на корабле, я, не вынося тесного пространства каюты, принялась слоняться по лабиринтам ходов.
"Вроде бы это называется клаустрофобия, – размышляла я. – Боязнь закрытого пространства. Почему тогда раньше со мной такого не было?"
На пассажирских уровнях только коридоры и ничего больше, самое интересное находится на технических ярусах и на уровнях, предназначенных для персонала, но вход туда строго-настрого запрещён. Всюду висят соответствующие таблички, замки закодированы, на них не один уровень защиты, камер наблюдения гораздо больше, да и вертятся они бодрее, ещё и попискивают от усердия. Или это специально, чтобы на них обращали внимание?