«Гре-шоу-ница»
Мне предстоит показать довольно хитрый трюк — вынуть шляпу из кролика, то есть взять интервью у самой себя. Что это значит? Выпендриваться перед самой собой? «Очень интересно», — соблазняла пани редактор. Интересно отвечать на знакомые вопросы? Это никакое не интервью, это исповедь, к тому же на сцене, на публику. Итак, я, гре-шоу-ница, приступаю к сему медийному таинству.
* * *1. Не имей других богов кроме меня. Для писателя богом должна быть литература. Он ест, любит, размышляет, а где-то постоянно стучит счетчик слов и вертится колесико фабулы. В то же время кино представляется литератору распоследним из божков, быть может, даже демоном, которому надменно жертвуют презренный сценарий. А золотой телец выплачивает голливудские тантьемы[74]. Я, должно быть, еретичка, потому что для меня кино стоит вровень с литературой. Предпочитаю скорее посмотреть один фильм средней руки, чем пролистать десяток дрянных книг. Я отношусь к тому поколению, которое, еще не научившись грамоте, внимало происходящему на телеэкране. Конечно, литература пользуется иными средствами, нежели кино, но и здесь речь идет о том, чтобы из историй или впечатлений слепить живые характеры, реальный мир. Когда видишь продукт своей фантазии, строчки собственного сочинения, материализовавшиеся на экране, — это весьма поучительный опыт. Как на ладони (то есть на белом полотнище) видны недостатки или достоинства придуманного тобой мира. Анализ экранизации — это также урок писательского мастерства: композиции, психологии. Стремление поставить литературу выше кино, очевидно, вызвано желанием отомстить за тех писателей, что пострадали по вине кинокамеры. Хласко[75] считал, что из его «Восьмого дня недели» — рассказа о нежности и зарождающемся чувстве — Форд[76] сделал повестушку о том, как трудно найти уголок для спокойного траханья. Вероятно, лучший писатель — мертвый писатель, уж он-то не станет комментировать работу режиссера. Преимущество, которое есть у живого литератора, — возможность присутствовать на съемках и спасти хоть что-то из своего произведения. Пока его не выгонят с площадки.
2. Возлюби ближнего своего как самого себя.
Я являюсь самой собой в достаточной мере, чтобы стать эксгибиционисткой. Полуодетый мужик в парке, распахивающий пальто перед случайной публикой, обнажает себя. Если же человеку приносит удовлетворение (возбуждение или деньги) процесс демонстрации другого, ему прямая дорога в альфонсы, менеджеры или импресарио. Писатель — эксгибиционист, пусть даже стыд или талант заставляют его прикрываться вымышленными героями. Дабы состряпать приличный роман, он сдирает кожу, скальп мыслей с себя и ближних. Что-то вроде доктора Ганнибала из «Молчания ягнят» с его перверсиями. Кто из нас не страдает подобными извращениями? Разве что Чеслав Милош — нобелевский лауреат уже может позволить себе делиться сугубо интимными вещами, любоваться собственными успехами и ошибками, показывать полуобнаженную душу, сам пребывая на Парнасе, среди мумифицированных навеки. Это поклонение мемориалу, а не садомазохистское пип-шоу, предназначенное для подглядывания.
P.S. Возле моего дома много озер, но я ощущаю особую симпатию одного из них, я назвала его Озером, Которое Меня Любит. Каждый день я вглядываюсь в толщу воды, в которой отражается мое лицо. Быть может, поэтому мы с озером так любим друг друга? К сожалению, шесть месяцев в году оно покрыто льдом и ничего не видно. Живи Нарцисс, подобно мне, в предместьях холодного Стокгольма, он, разглядывая собственное отражение, превратился бы скорее в снеговика, чем в цветок.
3. Не убий.
Я человек некультурный. В театр не хожу, хотя среди моих друзей есть театральные режиссеры. Во всяком случае, не возникает сомнений, что я встречаюсь с ними вне зависимости от их достижений, не ради престижа. В театре мне скучно. Кино — совсем другое дело. Оно возбуждает очень сильные эмоции. Когда я работала с Жулавским[77], он готов был меня убить. Но мне еще повезло, что он меня, а не наоборот. В тандеме «сценарист — режиссер» одному обычно хочется прикончить другого (исключительно искусства ради), и убийцей становится тот, чей стресс сильнее.
4. Не возжелай.
Завидую Зайнфельду. Этот грех подпадает скорее под рубрику «Гордыня», чем «Зависть», потому что невозможно ведь сравнивать себя с Зайнфельдом, получающим миллион зеленых за одну серию! Не хочу сказать, что я бросилась писать «Городок» для TVN, движимая именно этим чувством. Просто в моей карьере районного писателя (Центральный район Варшавы) случился заказ на сериал. Так почему бы не попытаться? Поиграть с жанром, увидеть изнутри, как рождается этот солитер? Я занималась беллетристикой, телевизионным театром, всегда стоит попробовать себя в чем-то новом. Я обожаю сериалы, в них есть что-то от романов с продолжением, которыми зачитывались наши дедушки и бабушки. Летопись традиций, мечты и кича. Сериал Зайнфельда (который можно поймать по раскодированному Canal +) гениален, потому что смешон. Ужасно, парадоксально смешон. Гораздо легче написать трагедию — даже без дублирования она будет понятна в любой точке земного шара. Мало кто останется равнодушным к судьбе обиженной сиротки, к смерти героя. Трагедии — вроде двух последних войн — имеют мировой масштаб, а у юмора всегда есть географические или социальные границы. Зайнфельд — величайший мастер комедии, и с ним, над ним смеется весь мир. При этом почти все издеваются над сериалом «13-е отделение милиции». Мои родные считают, что смотреть его могут только чудаки, а знакомые — что это и вовсе кино для извращенцев. Мы с маленьким племянником запираемся вдвоем в комнате и гогочем, потому что «13-е отделение милиции» — современная версия комедии дель арте (Кася — Коломбина, Чарек — то Панталоне, то Арлекин) для детей: племяннику десять лет, мне в три раза больше, но ведь детям принадлежит Царство Божье, а также школьные льготы.