9 февраля
В освещенной весенним солнышком варшавской Праге есть своеобразная прелесть аутентичности, напоминающая Лодзь.
На офисном здании, где находится журнал «Твуй стыль», ни одной таблички. Стеклянная многоэтажка-призрак. Это, наверное, нарушение закона, согласно которому фирма должна иметь вывеску, а также нарушение основ фэн-шуй. Искусство минимализма, скромность миллионера, проживающего в рабочем районе?
Стойка администратора тоже девственно-чиста. У входа огромная, во всю стену, фотография Киселевского[107] — он в ужасе заслоняет ладонью глаза. Кисель в этой стеклянной банке?
Художественный редактор ведет меня на второй этаж, в редакцию. Шлюзы дверей раскрываются с помощью электронной карты — ее приходится засовывать в каждый встречный датчик. Прозрачные стены. Где-то в центре здания — кабинет главного редактора, Царицы-матки, опекающей своих «рабочих пчел», снующих между стеклянными сотами меда, из комнаты в комнату: «бззззззз» — и магнитная карта открывает ворота.
На фотографиях не я, кто-то другой. Мои мысли?
В баре «Стыля» с Малгосей заканчиваем потрошить текст. Петушок виновато признается, что не ощущает укорененности ни в Швеции, ни в Польше.
— Петушкин, у кого в наше время есть корни… растения теперь принято пересаживать, — утешаю я его.
— Но ты возвращаешься в Польшу. — Малгося нажимает на перо.
— Я исследователь девиации, разве можно найти для меня более подходящее место?
Из подсобки доносится характерный, словно популярная застольная песня «Гураль, разве ты не жалеешь…», звук — готовят отбивные.
— Бах, бах. — Серьезное, чуть ли не набожное избиение мяса для национального блюда. Мессия народов, приколачиваемый к кухонной доске — бах, бах.
У Поли не икота, а черта характера — упорство. Отсюда эти ее однообразные скачки, отбивающие мне пупок.
10 февраля
Служевец. В магазинчике, который закутанная в платки продавщица обогревает собственной папиросой, ищу цейлонский чай. Не могу вспомнить, как он выглядит.
— Знаете, такой… его фасуют на Цейлоне.
— Все фасуют в Польше, — хрипит та в ответ.
— О, вот же он, — узнаю я упаковку.
Обиженная продавщица милостиво швыряет мне пять коробочек. В соседнем киоске покупаю билеты на автобус.
Мужик в фуражке железнодорожника ворчит:
— Что так медленно, люди спешат.
Вхожу в супермаркет — хоть здесь никому не помешаю. Уборщица с тряпкой и ведром громко комментирует мой путь среди полок:
— Ничего не покупает, а прет по чистому.
Вечные поучения: на улице, в прессе. Собственная точка зрения — это для них слишком, хватит и уверенности в собственной правоте, чувства оскорбленного превосходства: будь то уборщица, продавщица, политик, критик.
Куда я возвращаюсь? К квартире за лесами и предместьями? Я скучаю по шведской деликатности, которую принимала за медлительность отупевших от благополучия викингов.
Раскладываем с Петушком бумаги, подсчитываем деньги. Впопыхах поедаем куриные сосиски. Они упакованы в презервативы, которые едва удается разрезать ножом.
— Ты отдаешь себе отчет, что будешь одинокой матерью? — Он рассматривает налоговую декларацию.
— Подать на алименты?
— Согласно налоговому законодательству… жениться нам не выгодно. Так же обстоит дело с выплатой налога за квартиру.
— Ты считаешь, они это специально сделали? Искушают деньгами, толкают на греховный путь — в католической-то стране?
— Мне кажется, это самый обыкновенный католический даосизм. Должно наступить равновесие: пропаганды семейных ценностей и реальности, которая не способствует созданию семьи. Вот, черным по белому, согласно даосизму, — взаимодополнение противоречий. — Петушок подсовывает мне бланки налоговой декларации.
* * *Последние детали нового дома. Берем с собой сестру Петра. Договариваемся насчет стен, потолков. В кухне колонна со встроенным шкафчиком. Я прошу прораба сгладить острые углы. Объясняю, закругляю ладонью гипсовые стены. Строители смотрят на меня как на ненормальную. Начальник понимает: он жил в Канаде, там острые углы тоже не в почете. Сестра — научный работник, Петр называет ее «Мадам Резон», — выдвигает логический аргумент:
— Ребенок может удариться головкой.
— Нормальный ребенок не станет биться головой о стену, — шепчет ей Петушок, который единственный здесь понимает, чего я на самом деле хочу от этой угловатой колонны.
Представляю, как это выглядит со стороны. Чокнутая! Уговаривает трех взрослых мужиков из квадрата сделать круг. Те удивленно кивают.