— Я больше не буду! — живо отскочил.
Но напрасно он так испугался. Зашатался, рухнул Лелька. Дубина, выпавшая из могучих рук, откатилась под ноги наступавшим. И толпа возликовала и устремилась с гиканьем и улюлюканьем в открытые ворота. Зам хорошо видел все это сверху и, слегка разведя руками, лишь скорбно покачал головой, мол, опять он оказался прав — нельзя, никогда нельзя идти против стихии, особенно в одиночку. А Лельку сразу затоптали, катили и катили через него валы… зеленые… синие… желтые…
Тамара Сергеевна была уже далеко. Ворвавшись в клинику, не помня себя, бежала вверх по лестнице. Какие-то несущественные помехи — открытые рты, протянутые к ней чьи-то руки, угрожающие жесты, — все это притормаживало бег. Тамара Сергеевна то и дело вскрикивала резко по-кошачьи, отмахивалась ярцветком от всех помех. Она же продолжала машинально сжимать его в руке. А ярцветок — он лишь с виду такой хрупкий да мягкий, а на самом деле гибок и вынослив, терпелив к ветрам-дождям. Им как плетью ото всего отмахнуться можно. Вот она и отмахивалась. И наконец рванула дверь последнюю. Иван Федорович лежал перед нею. Он лежал уже вытянувшись во весь немалый рост. Метра два всего и не дополз до двери. Подбородок глубоко уткнулся в изгиб локтя, и от этого лицо стояло ровно, словно свечка, веки, накрывшие глаза, фосфорически просвечивали.
Тамара Сергеевна завыла и со стоном повалилась рядом. Лицо его схватила, причитала, гладила.
Но вот замолчала, вся вмиг преобразилась и уже прильнула совсем по-другому. Перед нею была сырая глина. Как зверь, осторожно, обостренно к чему-то принюхиваясь, водила губами по лицу. Глаза и губы, лоб и виски — все было чужим, холодным. Но она не хотела верить и в каком-то нечеловеческом отчаянии шарила губами по лицу. И вот где-то за ухом, поближе к сонной жиле, какой-то знакомый трепет расслышали чувственные губы. Со всей страстью прильнула она к этому месту, грела, дышала, уговаривала… Точка-трепет иногда исчезала, и Тамара Сергеевна рвала на себе волосы и вновь бросалась целовать Ивана Федоровича. И снова начинала оживать точка… Время остановилось… Под горячим дыханием Тамары Сергеевны непостижимо оживала сырая глина. Все реже исчезала она — теплая точка возле сонной жилы. Более того — уже в заметное пятно превратилась. Зелень покидала это теплое пятно, совсем еще небольшое. За нею синева постепенно отступала… Розоветь начинала эта страшная сырая глина. И словно крылья за спиной Тамары Сергеевны, розоветь начинали в небе над Центром предрассветные высокие облака!
Директору казалось, что все это дурной сон. Приборы ж перед ним с научным беспристрастием фиксировали и фиксировали реальное возвращение жизни. Он закрыл лицо руками. Когда же осмелился вновь взглянуть на экран, эти двое в коридоре уже поднялись, уже стояли, обнявшись и поддерживая друг друга. Директор, хватая ртом воздух, стал тыкать пальцем в экран, приглашая верного зама разделить с ним этот дурной ужас. Зам скорбно развел лишь руками. Потом помог директору выйти на балкон.
Разъяренное море гудело у погасших телевизоров. Безликое и страшное — особенно страшное в горизонтально-твердых лучах восходящего солнца. И зам, только что стоявший рядом, стал пятиться, постепенно перетекать за спину директора.
Директор остался один.
1976
ПОЛКОВНИК
НАРОДУ И ЕГО ЦАРЯМ-ВОЖДЯМ ПОСВЯЩАЕТСЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1. БОЛЕЗНЬ
К полковнику во сне пришло чувство тщеславия. Причину он знал — это были его собственные глаза: чуть навыкате, ясно-голубые, с мерцающими волнами и прозрачными точками. О глазах в течение долгой жизни он слышал немало лестных слов, часто произносимых самыми красивыми женщинами, не имеющими, однако ж, таких замечательных глаз. Так вот, во сне, увидев свое лицо с яркими на нем глазами, почувствовал полковник удовлетворение, в котором почти растворилась слабая ноющая нотка. Собственно, лица как бы и не было, просто надо было к чему-то привязать глаза, вот и получилось, по-видимому, что-то овальное, правильное, кажется, с ушами, носом, ртом — но совсем не его лицо, это точно. Похуже. У самого полковника тоже не ахти какое лицо: вытянутое, с полукруглыми залысинами, подбородок совсем не военный, с ямочкой посредине. Нос, правда, не подкачал — прямой и крупный — и, если б книзу не расширялся, совсем бы горделиво-римский, а так — несколько домашний. Полковник все же привык к своему лицу и, если вначале оно ему не очень нравилось, с годами находил его все более терпимым. А лоб — крутой и резкий — даже определенно был мужественный лоб. Да и все лицо, если разобраться, при высоком росте полковника смотрелось симметрично и, как выяснилось со временем, многим нравилось.