Надо сказать, что все рассказы бабы Веры, а рассказывала она Рае много, были предметными. Баба Вера и не помышляла о каком-то специальном воспитании, назидании. Она говорила для собственного удовольствия, чтобы еще раз пережить то или иное событие своей долгой, богатой жизни. Вот идут они, скажем, с Раей мимо старой больницы — баба Вера обязательно вспомнит, как рожала здесь Колю… а день был ветреный, январь, двадцать второй год, голод… как не могла она сама подняться вот на эти потемневшие (показывала рукой), окалиной покрывшиеся кирпичные ступеньки. Хорошо, оказалась рядом молодая женщина — помогла. Да еще врачи никак не хотели пускать в больницу — голод, кормить нечем… Потом пустили, конечно, — все хорошо кончилось, родила, наутро — капуста мороженая, морс из свеклы… Баба Вера рассказывала и счастливо смеялась. Или в деревню когда идут, мимо церкви проходят — баба Вера тут же вспомнит, как венчалась с мужем, только вот пожить не удалось, вздохнет. Сначала на империалистическую забрали, ранили, в госпитале в Москве на Четвертой Мещанской лежал, выздоровел, на гражданскую ушел, там и убили… Пойдут с Раей в лес по грибы, заброшенный сад встретят, осинником заросший, баба Вера вспомнит, как помещичьи яблоки таскали из этого сада, а там — вон за прудом — помещичья усадьба была, дом, беседка, все сожгли в семнадцатом… «А экономка… экономка у помещика Марья Маревна была — злая-презлая…» Потом, как-то возвращаясь из Лосиноостровской с урока музыки, встретили они с Раей эту экономку — дряхлую уже старуху. Пенсии у нее почему-то не было. И баба Вера дала ей немножко денег. Для Раи эта ожившая вдруг из дореволюционного времени экономка казалась персонажем из оперы Чайковского «Евгений Онегин», она как раз проходила по музыкальной литературе хор девушек из этой оперы…
Предметность рассказов бабы Веры была до того ощутима, что так и тянуло потрогать каменный забор, по которому лазил когда-то сын бабы Веры — Коля. А этот сын для Раи, оказывается, был родным дядей, дядей Колей. Можно было пройтись с бабой Верой по Четвертой Мещанской мимо больницы, где в 14-м году был госпиталь и в нем лежал муж бабы Веры, а значит, ее, Раин, родной дедушка. Можно было однажды встретить на рынке учителя — согнувшегося, с непокрытой головой старичка, который, оказывается, учил когда-то маму. А проходя мимо фабрики, всякий раз вспоминать, что в невероятном 1905-м на этом самом месте куда-то вместе со всеми бежала и баба Вера, хозяин фабрики Франц Рабенек вызвал войска, пороли всех нагайками…
Эти ранние сопереживания с бабой Верой, выстраиваясь в хронологической последовательности, начинали уже жить в Рае. Кусок времени в полвека длиною ощущался ею так, как прожила его баба Вера. А та все удивлялась, все ахала, все печалилась, вся сама была в том, ушедшем уже времени, хотя и шла рядом с Раей. А годы были уже шестидесятые… семидесятые. В конце концов все это перемешалось в Рае — на равных зажило собственной жизнью. Впрочем, что-то такое же, вероятно, происходило и с бабой Верой. Так, она вдруг однажды вытащила из укромного уголка один из дорогих ей предметов — альбом, в котором ее сын Коля рисовал перед войной танки, самолеты, портреты вождей. Достала и отдала без всяких сомнений Рае: «Ты только листков не вырывай, не потеряй — рисуй на свободных страницах», — что Рая и стала делать.