Для полноты картины надо сказать несколько слов и о занятиях музыкой. Вернее, о том, что было связано с Агнией Григорьевной — ее учительницей музыки.
Агния Григорьевна была человеком страстным и в то же время суховато-замкнутым, у нее были поджаты не только губы, вся она была поджатой. С нею рядом было особенно заметным светящееся Раино лицо. Агния Григорьевна, если разобраться, и сама была светлой масти, что-то между шатенкой и блондинкой, но словно бы чем-то присыпанная, словно вобравшая в себя все, что только можно — все прошлые честолюбивые мечты, стремления, да всю прошлую жизнь вместе со светлой мастью. Она говорит ровным голосом:
— Еще раз… но теперь правильно, ну… вот так.
У Раи способности. Агния Григорьевна только что закончила консерваторию и считалась перспективным преподавателем. Она бы, разумеется, хотела быть исполнителем, но и перспективный преподаватель это тоже много. У нее волосы гладко зачесаны и стянуты сзади в тугой узел, лицо волевое, решительное, немного всегда обиженное. Но это оттого, что у Агнии Григорьевны неправильный закус зубов. Лицо от этого кажется немного надутым, верхние зубы немного длиннее, особенно два клыка по бокам, так называемых глазных зуба. Поэтому Агния Григорьевна редко улыбается, а смеется так вообще раз в году, если уж что-то ее неожиданно слишком рассмешит. Но тут же резко оборвет себя и плотно рот закроет. Она была резковата в движениях, быстра, говорила и страстно и неразборчиво одновременно, особенно когда отчитывала за невыученный урок. Любимым героем ее была Татьяна из «Евгения Онегина», она любила читать наизусть эту главу — особенно с чувством у нее получались слова: «Но я другому отдана и буду век ему верна!» После этого Агния Григорьевна вся вспыхивала, сжимала тонкие губы и вызывающе глядела всем в лицо, словно ждала возражения. Время, ей казалось, вокруг такое, что Татьяна должна быть всем смешна… Поговорив с Надеждой Алексеевной, она назначила Рае дополнительные уроки — уже дома у себя, в комнате, где в полстены висела картина маслом: Агния Григорьевна девочкой играет на фортепьяно Бетховена. Тут же появлялась ее мама, высоченная старуха, не выпускающая изо рта папирос с астматолом, вся в суставном ревматизме, в шишках, выпуклостях, и одновременно веселым и страшным басом рокотала: «Моя Аггочка-а! Во-от мо-оя Аг-гочка-а играет на фортепьяно… Моя Аг-гочка-а по двенадцать часов занималась. А если у моей Аг-гочки хоть что-нибудь не получалось, тогда она играла всю ночь!! Но чтобы моя Аг-гочка пошла на урок с невыполненным заданием — ни-ког-да-а!!!»
Эти не выученные до конца уроки преследовали Раю, ей постоянно снилось, что с невыученными уроками, с нотной папкой она с электрички поднимается по ступенькам переходного мостика. Агния Григорьевна жила с другой стороны платформы. И вот поднимается Рая с тяжелым чувством на этот переходный мост, а он все выше, выше и уже раскачивается на ветру, а под ним страшные провода высоковольтки…
Разумеется, как-то логически переварить все, что касалось Агнии Григорьевны, Рая не могла, да это и не дело детства. Детство ведь похоже на игры маленьких котят, щенков, на озорные прыжки кенгуру, когда никто не знает, и он сам прежде всего, куда ему прыгнется в очередной раз. Но все, что исходило от Агнии Григорьевны, для Раи складывалось в единую — и привлекательную, и отталкивающую — струю, с которой долго она жила, все больнее ее ощущая, все зорче присматриваясь… Однажды к ним на урок забежал преподаватель из соседнего класса, речь шла о первом конкурсе исполнителей. Забежавшему преподавателю понравился в первом туре конкурса Ван Клиберн, Агнии Григорьевне больше понравился японец. Потом, когда через некоторое время Ван Клиберн с триумфом выиграл конкурс, Агния Григорьевна была этим недовольна, она говорила о каких-то посторонних мотивах, которые помогли Вану Клиберну завоевать первое место. Спустя год или полтора, опять же на Раин урок, случайно забежал тот же преподаватель и опять говорил о Ване Клиберне и еще о ком-то, кто играл то же самое, но насколько это лучше получалось у Вана Клиберна, и тогда Агния Григорьевна с огромным уважением, с огромным чувством чужого превосходства произнесла: «Ну, это же Ван Клиберн!» И это врезалось, запало в Раю, и высокомерная нотка превосходства, и то, что оно чужое, а главное то, что всего год назад Агния Григорьевна вообще Вана Клиберна не считала за музыканта, а сейчас не просто считает, а словно бы намекает всем, что это она его и открыла. После этого некая легкая грусть поселилась в Раиной душе, чувство понимания этих взрослых, которые, оказывается, не так и сложны, как это может показаться, вот ведь сама Агния Григорьевна начисто позабыла, что говорила всего год назад.