Он словно бы попал в более уплотненные слои, где все уже не так — все теперь крупнее, значительнее: и собственное тело, и собственный ум. Даже лекции для курсантов помимо факта давали теперь ощущение собственного присутствия — это чувствовали и курсанты, и он сам. И рос от этого в собственных глазах, скрываясь за постоянной хмурой улыбкой, вернее, полуулыбкой.
Ужас, обрушившийся в начале развенчивания, сошел почти на нет. Полковник не кончил жизнь самоубийством, как некоторые, полковник не сошел с ума и не запил. Надо было начинать жить. Ужас сходил волнами, как бы всякий раз выталкивая все больше наверх. Кровь бунтовала, не хотела верить фактам, но дисциплинированный ум уже считался с ними. Да и кровь — не только хан Батый, скачущий на взмыленном скакуне, крушащий всё и всех, кровь еще и триста лет рабства под копытами того же хана Батыя, да еще триста лет под другими копытами. Малозаметная тоска сочилась из того разлада, чуть неудобная, как неуловимый взгляд косого, тоска почти кажущаяся, почти поглощенная взбудораженностью, вспаханностью окружающей новой жизни, изменившей даже походку полковника.
Противится кровь, бунтует. Но что такое кровь?! О ней и сказать-то ничего вразумительного нельзя — так, реликт, инстинкт, уголек тех далеких далей, невразумительных и унизительных, — вспомни хотя бы, как глупо крушили, сжигали помещичьи имения, парки, усадьбы. Их бы использовать под школы, дома отдыха, санатории. Ан нет — закрутит что-то головушку, под ложечкой засосет, взорвется душенька — по-ойдет гулять! Ах, как же сладко ей тогда кровью литься, пожарами полыхать… Нет, кровь липка, темна, дика… И хоть робко вначале выметают прах в доме покойника, с состраданием, трепетом и угнетением, выбрасывают сор, бумажки, мусор после него, недавно живого, глаз не поднимая, но уже в глазах засвечиваются огоньки высвобождения, свежего пространства, своевольного движения. Так и наш полковник какое-то время еще скорбел, сопротивлялся развенчиванию главного имени, уже больше по инерции, совсем не так, как вначале, а сам меж тем молодел и наливался силой, чуть-чуть стыдливо-глуповатой. Был, был такой налет — стыдливой глуповатости. Но тем не менее со смелой радостью чувствовал, что, несмотря на возраст, по части внутреннего развития, которое обещало новое время, он не уступит своим курсантам, нет-нет. Хотя над теми, понятно, и не довлеет ни возраст, ни груз метафизики.
Новые книги, новые спектакли, картины художников, еще вчера считавшиеся несозвучными времени, сегодня всем доступны. Вершины, вчера еще недосягаемые, — всё сегодня для полковника! Хлопотами большими или не очень большими стало все это на сегодня — всего-то. Не сиди только на месте, двигайся только, иди гляди, свободно размышляй, проводи время в библиотеках, на выставках картин, на кинофестивалях.
А с Надей совсем стало просто. Уже отвыкли друг от друга, каждый живя своей жизнью. Жили как бы на одной стремительной реке (так несло обоих), но уже каждый на своем берегу. Уже не раздражало полковника, когда Надя задерживалась допоздна на собраниях. Наоборот, так странно было видеть ее засветло. Да ей и самой было вроде не по себе оттого, что пришла домой так рано. Ходит, бывало, из угла в угол, все ходит. Походит, походит — идет на кухню, в форточку курит. И видно было, что страстные речи еще звучат в ней, жаркие вспыхивают споры, язвительные выпады так и проступают на лице, и тогда кожа на скулах натягивается и тускнеет. Казалось, постоянный зуд испытывает все ее существо по привычному напряжению. В полковнике все топорщилось, сторонилось этого зуда. С недобрым чувством наблюдал, как берется она за тряпку, словно бы действительно собирается пыль протереть по углам, но тут же и рассеянность какая-то обволакивает ее — так, бывало, и застынет с тряпкой в руке, видно, прикидывает, догадывается с усмешкой полковник, как лучше, как четче обойти ту или иную партийную несуразицу, провести линию, отыскать скрытые, но естественно же имеющиеся всегда резервы. И, передумав пыль вытирать, одной рукой за горло взявшись, идет неуверенно к грязной посуде, с третьего дня еще сваленной в раковине. А может, за стирку взяться, коль пришла сегодня вовремя? — приходит ей на ум, когда случайно заглянет в ванную комнату. А-а-а, махнет рукой, идет курить в форточку.