А тут и время подходит переписать какую-нибудь ведомость на инвентаризацию, где Надя выбрана председателем комиссии.
Иногда ей на глаза полковник попадется, спохватится вроде тогда, вся колыхнется к нему, начнет варить, кормить, рубашки стирать. Но случайность подобной заботы оскорбляла полковника хуже привычного невнимания. Потом и это безразличным стало. Ровно голубел его взгляд при Надюшиной суете. Полковник в это время серьезно увлекся историей, полагая, что в истории, и только в истории, ответы чуть ли не на все вопросы. Года полтора он усиленно занимался эпохой Петра. Интересовался историей литературы. В четвертой статье Чернышевского «Очерки гоголевского периода» нашел он следующие многозначительные строки: «Для нас идеал патриота — Петр Великий, высочайший патриотизм, страстное беспредельное желание блага родине, одушевляющее всю жизнь, направляющее всю деятельность этого великого человека». Неужели же наш демократ не читал, думал полковник, знаменитого указа от 1723 года, да и других, о которых уже тогда говорилось, что они написаны кнутом? Или же увлечение Петром говорит о другом, о том, что даже такие передовые люди, как Белинский и Чернышевский, были захвачены мыслью о полном своеобразии русского исторического процесса, мыслью о том, что в России великие преобразования могут идти только сверху, насильно. Есть о чем поразмыслить полковнику. Ведь это же, в общем-то, отсталый взгляд, ибо в нем не только восторг перед личностью Петра, действительно незаурядной, но и отстаивание вообще идеи самодержавия — вот-де и демократы!
От Петра, естественно, спустился вглубь, в эпоху Ивана Грозного. Но надо сказать, что история уже не отвечала полностью духовным потребностям полковника. Странноватый осадок оставался от нее. Брал он, скажем, переписку Курбского с Иваном Грозным или брал раскольников, призывавших умирать за древнее благочестие, или изучал «свободных каменщиков» — масонов и даже если брал народ, идущий за Стенькой Разиным, стремящийся свалить гнет помещичьего государства, в той или иной степени стремящийся вернуться к старым порядкам, существовавшим до того времени, когда это государство сложилось и окрепло, — все, ну буквально все! — смотрели не вперед, а назад. Точно так же поступало и боярство, выступающее против царя, — все, как сговорившись, смотрели в темную глубь прошедших веков. Все эти странности, что открывались перед полковником почти ежедневно, требовали, естественно, настойчивого осмысления. Мир Надиных забот, партийно-производственных увлечений сравнительно с собственным казался таким приземленным, суетливым. Собственно, расстались гораздо раньше, чем разъехались по разным городам окончательно и официально. Даже ребенок, народившийся к тому времени, уже не мог ничего изменить. Была весна, полковник уезжал в летние лагеря под Ржищев, Раю бабушка — баба Вера — забрала в деревню, и кажется, к явному облегчению обоих. А вскоре и совсем расстались. Полковник по рекомендации врачей переехал на Украину, к дальним родственникам, у него как раз тогда наступил период серьезного увлечения даосизмом. Он даже перевел одну работу Дао-цзе о числах, с английского, разумеется. Впрочем, в то время, когда так безболезненно расстались, его интересовало многое — не только даосизм. Океан человеческой мудрости плескался перед ним, призывно звал, на что ни бросишь взгляд — все интересно, все таит бездну возможностей.
Переведенную работу о числах он собирался использовать в диссертации, которую уже писал в то время. На тему… на тему… — и он, согбенно сидящий над недописанным к дочери письмом, безнадежно пытается вспомнить сейчас, спустя так много лет, трет лоб, сопит, нет, не может вспомнить. Но что-то интересное было такое… кажется, об особенностях тактики китайской армии. Ну да… о тактике… И за основу этой особенности было взято как раз из этой работы то странное отношение китайцев к числам как таковым. Полный смысл этого странного отношения китайцев к числам и тогда был полковнику не совсем ясен, но погружаться мыслью в его противоречивую суть само по себе было великой радостью. Китайский принцип в основе не похож на наш, зыбок, неустойчив, противоречив, и если все в нем и находилось в равновесии, то в равновесии начальном, пронизывающем все мировоззрение Китая, равновесии противоположностей принципов Ян и Инь. Число как таковое страстно интересовало мудрецов Китая, но понятие количества, по существу, не играло никакой роли, гораздо интереснее для них было, четное это число или нечетное. И это, как ни странно, управляло всем мышлением Китая, и в частности, как казалось полковнику, находило выражение в особенностях тактики китайской армии, личном бесстрашии солдат. Об этом он собирался писать в диссертации. Да, несомненно, было какое-то мистическое пренебрежение к количеству в этом древнем народе. Словно дети, они не очень различали (или не хотели различать), тысяча перед ними или миллион — и то, и другое было просто большим числом. В общем, все это довольно сильно увлекло полковника в свое время. Ведь почти такое же непонятное отношение к количеству и в нашем народе — тысяча или миллион для него одинаково много. Не ухудшись здоровье полковника через год-полтора, после того как переехал в Киев, кто знает, возможно, что-то интересное и получилось бы у него с диссертацией. До серьезного ухудшения, конечно, было еще далеко, еще многое узнал он, увидел, прочитал, еще и классическая музыка вошла в его жизнь, и это, пожалуй, единственное приобретение тех лет, наполненных горячкой узнавания, к которому он сохранил навсегда благоговейное чувство. Хорошо помнит даже сейчас, спустя так много лет, как впервые в золотисто-бархатном зале Театра имени Леси Украинки, закрыв глаза, унесся душой в необыкновенные сферы и, совсем потерянный от томящего восторга, думал: «Почему же никто не запрещает этого блаженства, ведь это же все — подражание Богу! Если бы он был, разумеется». Потом долго бродил по тихим мощеным улочкам ночного Киева, по улице Саксаганского вышел на бульвар Шевченко, спустился по нему к Днепру, дошел до Владимирской горки. Гранитная фигура Владимира Мономаха с золотым крестом в руке и быстрое перемещение ночных туч над ним — показалось все это снизу полковнику чуть ли не пределом всего истинного на свете, всего самого настоящего, к чему лишь и может стремиться человеческая сущность. Придя в свою тихую квартиру на Красноармейской, невдалеке от бывшего «Детского мира», зажигал он настольную лампу с зеленым абажуром, раскрывал книгу и читал, читал…