Да, это уже другое, шестидесятые, семидесятые годы, сегодняшний год. Да, это уже все совсем другое, совсем, совсем… Лет двадцать уже нет человека, чьим именем называли когда-то эпоху, с чьим именем шли, и полковник шел, в бой, под танки ложились. Давно уже нет и тех, кто заварил всю эту кашу с развенчиванием. А есть сейчас полковник — больной и постаревший. Он снимает руку с лица, долго моргает, вновь привыкая к свету, и, низко склонясь к листу, со вздохом пишет дочери Рае дальше:
«А встречу все же мы организуем и сделаем это обязательно. Теперь о твоем письме лишь коротко. В нем все есть и ничего нет, кроме возможного начала нашей переписки. К примеру, об утверждении, что я о тебе, Рая, все знаю из писем мамы. Договоримся быть откровенными, искренними и правдивыми. Следуя этому, я могу себя и тебя спросить: а все ли о тебе знает мама? Учитывая ее занятость, интересы и запросы. Сфера партийной работы, как и другая любая, поглощает человека полностью. Стала ли мама твоим лучшим душевным другом, советником, товарищем, который от тебя отличается лишь возрастом (значит, старшим товарищем), большим жизненным опытом отличается, к сокровищам которого тебе нужно и должно прибегать в минуты девичьих раздумий и сомнений? Если этого не получилось, то что может написать мне мама о тебе в своих чрезвычайно редких письмах? Только внешне формальные стороны происшествий, покрупнее в твоей жизни, вроде: поступила — не поступила в институт, — а что за этим кроется для человека и, самое главное, у человека в душе?.. А что она может написать о сложной мозаике чувств и мыслей, связанных для тебя с неинтересной работой, а раз неинтересной, то и душу в нее вкладывать и работать с душой трудно. А что такое труд, в котором нет творческого удовлетворения как вообще, так и для самого труженика, я уж не говорю о тех, для кого человек трудится?