Ну вот… опять, значит, все меня любят, уважают, опять все рады ужасно, что я к ним вернулся. Развернулись на радостях вовсю, магнитофон гремит, пол дрожит. Магнитофон иногда до утра не выключался, как хоть не перегорел. Особенно почему-то полюбилась эта — «Ах, люблю цыганочку, она замуж вышла…». И тут мне всегда вспомнится, что Галочка-то замуж не вышла и уж теперь-то наверняка за меня не выйдет. И ее было так жаль, и себя, и жениха ее разбившегося, и все вместе со мной ее жалели, бедную. «А ну поехали к ней в детский сад! — кто-то крикнул. — Извинимся. Она человек хороший!» — «Извинимся! Извинимся!» — загалдели все, загремели, за мной покатились по лестнице. Цыган с гармошкой, Круглов с мандолиной, я с бутылкой. Схватили два такси, набились все туда, человек десять, покатили. Приезжаем. Вывалились, в вестибюль зашли. «Галочку нам!» — кричим. Ну а сами, понятно, запели, заиграли, цыган вприсядочку пошел. Гляжу, на лестнице показались воспитатели в белых халатах, тихий час там был как раз, дети выскакивать начали. Галочка тоже появилась. Я разглядел ее, когда с ней плохо стало и она упала на ступеньки. И тут я все понял и закричал: «Все назад, в такси!» И мы умчались опять — допивать, догуливать.
Всё. После этого с Галочкой было покончено. Я лихорадочно заторопился покидать Караганду. Я боялся, что она вернется и все мне простит. Тогда уж мне было бы деваться некуда. Я через Круглова передал ей магнитофон, купил билет на самолет и полетел в Хабаровск зачем-то. Только вот впопыхах потерял документы.
И остался без денег, без друзей, без документов. На первых порах было трудно. Пить забыл. Есть было нечего. Я, правда, устроился на квартиру к какой-то женщине. Но есть было нечего, работы не было, пока это все наладилось, а пока голодно. Как же я там голодал! Я прямо умирал от голода. А рассказать о своем положении гордость какая-то не позволяла. Я так голодал, что почти ничего не соображал. Поэтому многие дни этого периода полностью вылетели из памяти. Хорошо лишь помню, как спускался в погреб, когда уходила хозяйка на ночное дежурство. Там у нее стояли горшки с внутренним салом. Чтоб ложку сала набрать, мне приходилось понемногу соскребать его во многих горшках. Чтоб незаметно было. Потом я набирал из мешочков в шкафу крупы. Отсыпал из каждого не более полустакана и, чтоб было незаметно, встряхивал мешочек, взбивал его наподобие пуховой подушки, чтоб он выглядел полным. Потом на керогазе варил я кашу и съедал ее иногда полувареную моментально. Так я немного заглушал голод и мог уснуть. А на другой день опять ждал, скоро ли уйдет хозяйка на дежурство. Потом она, конечно, догадалась обо всем, и пришлось мне ее покинуть. Как сейчас помню это утро… последнее…