Мне бы сойти с этого ковра, услышать собственные шаги, вспомнить сегодняшнее бодрое утро, уйти бы в сторонку от того, наконец, на что я накололся, войдя в этот кабинет. Я же продолжаю идти с неприятным чувством неуверенности, что иду в мокрых ботинках по чему-то живому и покорному, завернутому в этот дорогой и чистый ковер. И еще — я все время думал, что надо придерживать совсем оторвавшийся карман плаща. А он ждал. Прихлебывал чай и разглядывал меня. И шевелил еще губами. Войдя и прикрыв за собой дверь, тяжелую, обитую кожей, с бронзовыми, как на дорогих венских стульях, кнопками, и оставив с облегчением в приемной легкую и бесшумную, как вентилятор на его столе, быстроглазую секретаршу, я накололся именно на это: он рассматривал меня с заинтересованностью человека, считающего, сколько ног у паучка, который случайно попался ему на глаза. Не более.
Я продолжал двигаться, все больше накалываясь, насаживая себя на невидимую иглу. И наконец уперся в стол. Оказался приколотым булавкой на белой бумаге, на свету, на виду. Осталось прицепить ярлык, приклеить этикеточку. Протягивая заявление, я все еще крепко прижимал карман, но чувствовал я себя увереннее — ковер я уже прошел, и он не мог уже видеть сейчас моих ботинок. Отсыревших, резиново-мягких. Да и оторванный карман не мог видеть, так как я стоял очень близко к столу. Но он не торопился, он чуть откинулся, чтобы удобнее было рассматривать меня. Он включил вентилятор, напомнивший мне опять секретаршу. На кого же он похож?
Тень непозволительного сомнения пробежала по его лицу, слабое раздражение, как после бритья, проступило на румяных щеках. Что-то показалось ему не совсем понятным во мне, в чем-то засомневался он, прежде чем заполнить на меня этикеточку. И обиделся на себя за то, что не смог вот так с ходу, с первого взгляда, как и положено, в общем-то, начальнику его ранга, которому уже полагается бесплатный паек в конце недели, — не смог вот так сразу определить, что за человек сейчас перед ним. Он был неглуп и за много лет на этом посту знал, что маленькое сомнение потянет за собою сомнение побольше, а то, в свою очередь, — еще и еще. Так что лучше не надо.
Это длилось мгновение, может, два. И вот он уже спокойно глотнул чай из стакана, крупно, уверенно так глотнул и сразу подобрел. Засветились мягко глаза, как будто он только что всласть посмеялся над собственной шуткой. Прошла обида на самого себя, и он стал доволен — нашел наконец мне место в своей коллекции посетителей-просителей, которых принимал по вторникам с трех до четырех. Место, по-видимому, невысокое, но еще и не безнадежное для меня. Это все видел я четко по тому, как откашливался он, проверяя голос, как брал бумажку у меня с легким вздохом утомленного ответственностью человека, как, чуть губу оттопырив, читал бумажку быстро, стакан не отпуская от крепких губ, лишь скосив глаза при этом вниз и в сторону. Но ведь главное было, что нашел место и теперь знал, что со мной делать.
Мог ли он подписать заявление? Конечно! Красный, хорошо заточенный карандаш как восклицательный знак: внимание! — стоял ближе всего к нему. «Возьми его, видишь, он даже наклонился к тебе!» На кого же он так похож?! Да, конечно, он мог подписать, но мог и не подписывать, и этим правом он воспользовался.
«На кого же он похож?» — думал я, идя бесцельно по улице и разглядывая витрины. За аптекой я перейду площадь. И тут я вспомнил, что в своей уверенности он похож на того мужчину-красавца с картины на клеенке.
Был мелкий дождь, туман к вечеру. И зачем-то я попал на стадион. Слабый ветер помешивал туман в огромной чаше стадиона. По краям чаши прямо из тумана поднимались четырехглазые прожекторы-великаны. Светили, словно заглядывали в чашу, — никуда не скроешься от них. Я решил без всякой цели обойти стадион. И пока шел, все ежился, все казалось — подглядывает кто-то за мной. Я не знал, около какого прожектора надо будет остановиться. Не знал, зачем вообще надо останавливаться. Может, возле этого надо остановиться? Уж очень высоки были эти прожекторы. Днем в бездействии они намного пониже. Так и не выбрав места, я сделал круг и оказался снова возле кассы. Я мог бы поклясться, что здесь никого не было, когда начинал я обход. Теперь лежал на боку пьяный. Лежал, прижав ухо к земле, словно вслушивался — что там внутри. Меховая шапка, только что купленная, по-видимому, сохраняя форму, откатилась к фонарю и наполнилась желтоватым светом.