Ну, в принципе-то и он мог бы теперь сразу присоединиться к компании из первого подъезда. А что? Запросто. Давал бы им покататься на своем велосипеде, а они бы ему за это — кто поиграть на губной гармошке, кто одним глазком поглядеть в настоящую подзорную трубу. С одной стороны в трубу ту глянешь — всё как на ладони, каждый камушек, каждая букашка. А только переверни ее другим концом, и весь мир от тебя словно отскочит, прямо-таки шарахнется на бесконечное расстояние. Снова перевернешь, и снова он тут как тут. Смотри сколько хочешь, пока на твоем велосипеде катаются. Да, Сашка таким образом смог бы сразу завладеть (пусть и на время!) многими недоступными ему до этого вещами. Вообще, если задуматься, какая невероятная жизнь открывалась перед ним в связи с этим драгоценным велосипедом, который крепко сжимал он вспотевшими слегка руками! Какие перспективы открывались захватывающие! Ведь в обмен на велосипед он мог не только на губной гармошке попиликать, но получить в руки самый настоящий аккордеон, усесться поудобнее, тяжелые развернуть мехи, по блестящим клавишам нажимать пальцами… заиграть что-нибудь хорошее, например, «Наверх вы, товарищи… все по местам…».
Понятно, что все эти прекрасные мечты вмиг рухнули, как только вывел он свой велосипед в то сияющее апрельское утро, как только увидел настороженные лица вчерашних своих товарищей, как только озноб почувствовал, пробежавший по выпирающим лопаткам. И ту политэкономию, что в теоретической, так сказать, ее части не смогли в него вбить ни лекции, ни учебники, он практически в два счета усвоил, только появившись с велосипедом в своем дворе. Как глянул в эти глаза и лица, так и усвоил, раз и навсегда.
Теперь с утра он ежедневно выводил велосипед, а у подъезда уже ждала очередь желающих кататься. И первый из этой очереди прямо-таки вырывал велосипед из его рук — заждался! С раннего же утра первым занял, понимать надо. Нет, Сашка мог бы вполне прокатиться безо всякой очереди, сделать ровно круг вокруг их стоквартирного дома, как и другие. Велосипед-то все-таки его! И этого никто не забывал. И вся очередь терпеливо бы ждала. Но сделать, скажем, не круг, а три-четыре круга, тем более уехать на тихую, зеленую улицу Чайковского — единственную асфальтированную в то время — он, разумеется, не мог. Или при этом надо было менять весь порядок езды, то есть все бы тогда разъезжали по Чайковского и что бы тогда осталось от велосипеда! И поэтому, сделав круг вокруг дома, впрочем, почему-то без всякого удовольствия; Сашка зачем-то еще раз проверял тормоза, звенел звоночком и, вздохнув, отдавал велосипед… теперь уже до вечера. До того часа, когда надо идти домой. И весь день велосипед переходил из рук в руки, очередь не кончалась, ибо только что прокатившийся тут же занимал ее снова. И опять же, Сашка в любой момент мог взять и прокатиться, его всегда бы пустили без очереди. Пожалуйста — вокруг дома. Или ровно столько, сколько устанавливала очередь на этот день. Вот, собственно, и все его права, справедливо определенные двором. Правда, вспоминает он сейчас не без удовлетворения, изредка возникали все же споры в той велосипедной очереди: кто-то недоехал, кто-то лишнее проехал. И тогда обязательно разыскивали Сашку. И где бы ни был он в этот момент: играл ли в лапту, в «чижика» или в «стеночку» на деньги или расставлял по трамвайным рельсам автоматные патроны, чтоб под колесами трамвая получилась самая настоящая трамвайная очередь, — его всегда находили и приводили к дому для разрешения спора. И, вникнув в суть, он тут же спор решал окончательно и бесповоротно. После чего очередь успокаивалась и действовала дальше бесперебойно.