Первый тайм уже кончался, футболисты бегали по всему полю: то к одним воротам, то к другим. Счет был ноль — ноль. Опять птичка под его рукой забилась внезапно, явив неожиданную силу, Петр Константинович едва не выпустил ее. Побилась и обмякла. Еще забилась, уже слабее, и вновь обмякла. Еще раз — совсем уже слабо. Потом Петр Константинович ощущал лишь слабую дрожь под ладонью, потом почти неуловимые сигналы, неизвестно кому посылаемые… всё реже… всё слабее… А Петр Константинович думал: «Вот, при футбольном матче «Динамо» — «Спартак», при стечении на стадионе до пятидесяти тысяч зрителей, как только что диктор объявил, кто-то живой вот умирает… из чего-то живого уходит жизнь навсегда… Куда? Наверное, никуда — иначе б так не сопротивлялась…»
Он чуть снял ладонь и кожей своей ощутил, через другую тонкую кожицу, ощутил он тоненький пульс. Петру Константиновичу было страшно сейчас заглянуть к себе за пазуху. А там как будто все замерло на одной точке — ни туда и ни сюда. Со всех боков, с головы и ног даже — там все уже похолодело, посинело, а изнутри, неизвестно откуда сочилась тоненькая жизнь, сочилась, виляла, все пряталась по каким-то закоулкам, среди кишок и синеватых жилок от смерти. Петр Константинович загадал: доживет ли до девяти часов. Ровно в девять заглянул — вроде жива. В десять — тоже, только вся слиплась в комок перьев, кожи, сведенных синих лапок, завернутой за спину головы. Так и лег Петр Константинович с птицей на животе в постель, кое-как изловчившись застелить одной рукой. Лежал на спине, придерживая одной рукою птицу сверху. Часов в двенадцать она стала шевелиться, ползти куда-то, обсохла чуть, похожей уже стала на что-то живое. Тогда Петр Константинович встал и, придерживая птаху на животе, пошел в кабинет, отыскал там том БСЭ, где было про птиц, и узнал, что птенцы диких птиц очень привередливы в питании, слабы, капризны и часто гибнут, их трудно выкормить в неволе. Почти невозможно.
Петр Константинович сварил яйцо вкрутую, все так же придерживая птицу у себя на животе под майкой. Набрал желтка в чайную ложку, полил кефиром сверху и решил попробовать покормить по всем правилам. Наклонив ей клюв, он сунул его в чайную ложку. Нет, глаза были крепко закрыты, а клюв плотно сжат. Кое-как Петр Константинович просунул ноготь в клюв, опять поразившись миниатюрности его и всей птахи в целом, и кроху желтка при этом удалось-таки пропихнуть ей в рот. Птичка глотнула, и желток оказался на месте. Петр Константинович обрадовался, таким же образом еще немного пропихнул пищи и, боясь перекормить, лег на спину, согревая птицу на животе. Так он и спал, и не спал, так как уж очень боялся шевелиться. Еще раза три вставал, подкармливал желтком и кефиром, к утру она уже сама стала поклевывать, собралась, видно, с силами. А в пятом часу за окном настоящий птичий концерт начался, поразивший чистотой звуков и разнообразием мелодий Петра Константиновича до глубины души, ибо до этого по ночам он обычно спал и никогда не думал, что в многолюдном городе существует так много прекрасно поющих птиц.