И тут в ответ звонким свободным голосам за окном из-под его руки с живота раздалось вдруг слабое: т-ви-и… т-ви-и… фь-ю-ю-ю… «Ну вот, — счастливо и расслабленно подумалось, — и ночь прошла, теперь не страшно». Он тут же задремал, снилось ему, что будто бы он, устроив птичку на грелку, сам решил сходить в табачный киоск за сигаретами. Он вообще-то не курит, так, лишь иногда в компании, после рюмочки-другой коньячка может закурить сигарету с фильтром — одну, много две за вечер. Отчего наутро всегда бывало во рту довольно гадко, и Петр Константинович слово давал — впредь табаком не баловаться.
Ну а тут он оделся, выключил свет и вышел на улицу. Купив сигарет с фильтром и закурив тут же, у киоска, он в задумчивости пошел вокруг, через парк, который светился ночными фонариками и был полон праздничного людского оживления. Петр Константинович шел по аллее и думал ни о чем. Бывают такие состояния, когда погружен человек в себя, всё внешнее — неопределенно-расплывчатый фон, но мыслей в голове, если тебя спроси, — никаких. Так и Петр Константинович шел, мрачно попыхивая сигаретой среди не мешающего ему оживления. Время от времени он делал слабые усилия поинтересоваться, что делается сегодня в парке. Да, был какой-то праздник. Какой-то — «день». Но что за «день»? Изредка включая слух, Петр Константинович обнаруживал, что людей много, но производят они не так уж много шума. «Шепотом они, что ли, все разговаривают?» — думалось вяло ему. Да, думалось так вяло, что дальше этого интерес его и но шел, и Петр Константинович опять погружался в величайшее бездумие.
Тут привлекло его внимание высокое дерево в центре парка. По дереву на невероятной высоте двигались от ветки к ветке фигурки. Мальчишки, наверное. Петр Константинович испугался, что какой-нибудь сейчас сорвется. А они, как жуки, деловито лезли по стволу, цепляясь за ветки, помогая друг другу — подсаживая, за руку подтягивая. И еще была странность в их движениях, ему непонятная. Петр Константинович подошел ближе и увидел, что лезть им наверх еще тяжело и опасно оттого, что каждый из них в руках имеет какую-нибудь птицу. «Ах вон оно что! — догадался Петр Константинович. — Сегодня же День птиц». И по-видимому, их будут выпускать на волю с этого высокого дерева. И он подошел еще ближе. Все ж лезть на такое высокое дерево, да еще и с птицею в руке, очень опасно. Мелькнули прошедшие далекие годы, когда он лазил вот так же по деревьям мальчишкой, чувство опасности обнаружилось в Петре Константиновиче. Он еще поближе подошел и уже разглядел, как передавали они птиц друг другу, чтобы преодолеть очередной сучок и лезть дальше. Кое-кто держал птиц зубами. Петр Константинович немного удивился, что птицы ведут себя очень спокойно, словно понимают, что не им ведь падать с такой высоты. Тут Петр Константинович разглядел, что к дереву выстроилась целая очередь, и в основном не мальчишек, а людей взрослых, вроде него. Было много женщин, одну он даже узнал. Оксану Федоровну — машинистку, которая лет пять как уволилась из института. Петр Константинович посмотрел на нее — узнает ли? Она взглянула на него спокойно и кивнула, он ответил с удовольствием. В общем, все чинно было в этой очереди, молчали или разговаривали совсем негромко, с чувством достоинства. Петр Константинович увидел, что у основания дерева сделаны два лестничных пролета с оградой, так что приблизительно до второго этажа люди взбирались на дерево, по существу, в обычной домашней обстановке, а вот дальше был уже настоящий ствол, с настоящими сучьями. И там уже никак нельзя взбираться в его лыжных ботинках на кожаной подошве да — вдобавок — на босу ногу, без шнурков. Если б в кедах, в носках, тогда б можно было. Тут еще из очереди кто-то узнал его, приветливо, но и с достоинством окликнул. Что-то похожее на: «И вы, значит, с нами?» — послышалось в оклике. Петр Константинович поспешно кивнул, что, мол, само собой разумеется, раз такое торжество. Только вот досада — хотел он все объяснить про ботинки на коже. Да и про птенца хотел бы все рассказать, почему домой ему срочно надо. Но никто не собирался его слушать. Все были в торжественно-притихшем настроении, все как будто глядели над людскими головами, людскими делами — все уже были как будто там, куда упиралось это огромное дерево.