— Ой!
Или это что-то навсегда оторвалось в самом полковнике, когда он стукнул подростка по голове и тот, полуобернувшись к нему, стал оседать, превращаясь в маленького мальчика, ломаясь, покорно укладываясь у полковника в ногах. Усики мелькнули, словно бы на память. Понарошку, наверное, потому что сначала горизонтальными они были, потом голова на плечо легла — и усы вертикально встали.
— Дяденька, не надо! — задергался у полковника в руке.
Он тут почувствовал свою. Оторвал взгляд от усатенького, глядит — держит за плащ другого. Когда же это он успел его схватить? А третий, колченогий, приплясывает, вооруженный половинкой кирпича. Теперь и третьего полковник видит — вон он с той стороны клумбы, в безопасности. И еще кричит кому-то:
— Скорей, скорей! Ну скорей же!
Тут набежали, навалились, дали по уху. Кричат, кто — милицию, кто — врача, кто — мальчика убили.
— Гад! — кто-то кричит. — Дай ему еще!
Дали — не больно. Только тоскливо как-то, воздуха не хватает, тяжко… что-то объясняет полковник — не слушают. Еще дали — не больно. Попробовал вырваться — какое! Хоть плачь! Но закипело уже. Чувствует полковник, как меняется весь, всеми фибрами сразу. Уже не он, уже совсем другой. А сверху — весь тут пока, как невидимка, у них в руках еще… Хотел было сдержаться — какое там! Чувствует, разорвет изнутри, если еще хоть мгновение сдержится. Как закричит им что-то такое… про танк… про то, как кто-то там… живьем… как закричит да как рванется — слезы так сами и брызнули… Смотрит — освободился. Сам или отпустили? Смотрит — тот, который пару раз ему по уху заехал, пока другие держали, между прочим так, по-деловому заехал, словно страницу-другую перевернул, — так вот же он — перед полковником. Когда бил, полковник его даже и не заметил. А вот сейчас сразу и узнал. И еще увидел полковник, что он в одних носках, среди всех одетых он один лишь в носках одних. Но все же решительно пошел на обидчика. Тот, разумеется, задом-задом, от полковника. «Ничего, подойду, а там посмотрим».
— Папа! — вдруг взвизгнул откуда-то сбоку усатенький (ага, живой, значит!). — Папа, беги скорей! Это же сумасшедший!
Но папа еще шаг или два, пятясь, сделал, споткнулся и упал в клумбу. Перевернулся и быстро пополз, словно потерял позвоночник, — смешно. Полковник уже и передумал его догонять. Ведь для мальчишки нет никого сильнее и смелее, чем отец, а этот-то — на карачках! Ну а с той стороны клумбы, куда уполз папа, уже и милиционер из цветов выходит, весь в ремнях, весь в пуговицах.
— Пройдемтесь. Это я к вам обращаюсь. К вам, к вам, гражданин в синих носках. Пройдемтесь.
— Пожалуйста, — отвечает полковник.
Вокруг наступила тишина позора.
И тут же между полковником и милиционером в виде белого вихря оказался человек, весь в тополином пуху. Он размахивал руками, нечленораздельно выкрикивал какие-то цифры, глаза его белее пуха. Полковник с трудом узнал сына Нины Андреевны — Сашку. А тот, ничего не видя, уже сбил милиционера, они быстро покатились по дорожке, попеременно оказываясь то внизу, то вверху. Толпа возбужденно закричала и бросилась за ними. Полковник в одиночестве постоял, не зная, что же ему делать дальше, и, сгорбившись больше обычного, побрел домой. «Откуда здесь взялся Сашка? — думалось вяло и неохотно. И почему это Сашка… такой… белый… и что вообще происходит на белом свете… наверное, все ж пора… пора помирать… вон Ванька-то, братан… э-эх…» И полковник смахнул слезу.
11. «Я СПАСУ ТЕБЯ, ТОВАРИЩ ДОРОГОЙ…»
Несколькими часами раньше Сашка спокойно дежурил на своей платной стоянке. С восьми до одиннадцати автовладелец-общественник рассказывал ему все ту же грустную историю, которую все они, автовладельцы-общественники, передают друг другу как эстафету:
— Ну, после того как второй приемник украли, собирали общее собрание, решили модернизировать сигнализацию, фотоэлемент ввести… А двухэтажные гаражи — горе, а не гаражи. Узкие — это во-первых. Во-вторых, низкие. В-третьих, узкая проезжая часть, не развернуться… Как жить дальше…