— Вот так-то, дорогой Александр Иванович, — все гениальное — просто! Согласны?
— Согласен.
— Ну вот, спокойного вам дежурства.
— Да. Хорошо. Спасибо, я — э-э-э…
— Вы что-то хотели сказать?
— Да я, собственно, насчет отпусков…
— Каких таких отпусков?
— Ну, таких… законных… Положен он мне или нет?
Товарищ Мурасеев только и сказал в сердцах:
— Мне бы ваши заботы, Александр Иванович… ох, Александр Иванович, о-ох… — и бросил трубку, впрочем, тут же и позвонил.
Сашка сказал:
— Стоянка.
— Мурасеев Ве Ге, — ответил Мурасеев. — А вы знаете, Александр Иванович, называясь отныне обществом автолюбителей, то есть как бы возвращаясь из частного в социалистический сектор, мы попутно решим и вашу проблему.
Пожелав Сашке спокойного дежурства, сам товарищ Мурасеев не мог никак успокоиться. И, даже выйдя перед сном на прогулку, все думал, думал… все же в госсектор возвращаться никак не хотелось. Да просто никак невозможно такое, ибо вся суть товарища Мурасеева с самого раннего детства была конкретно вещевая. Он по-настоящему лишь тогда и успокаивался, когда держал в руках какую-нибудь вещь. Вещь в руках — в ней какой-то вес, форма, внутреннее содержание, — все это сразу же наполняло и самого его конкретным смыслом. Он с детства поэтому так страстно любил со всеми обмениваться вещами. Частенько даже в убыток самому себе, но, понимая это, все равно не мог никак остановиться. Да его в детстве так все и звали во дворе — Меняла. И стоило его лишь выпустить на улицу с новеньким ножичком, скажем, подарком дяди Вани (с двумя лезвиями, штопором, шилом и так далее), — так вот, стоило его выпустить хотя бы на пять минут, как он через час возвращался с ангорским кроликом-детенышем. Или еще с чем-нибудь.
Однажды отец купил ему фотоаппарат. Отец считал делом чести, чтоб у его детей было все, что и у других. «Как у других» — это было делом чести человека, прожившего трудную деревенскую жизнь, в которой всего-то было четыре учебных года в сельской школе. Так вот, отец купил ему однажды фотоаппарат «Турист». А что с ним делать дальше — никто не знал. Да и не было в то время ни фотобумаги, ни пластинок. Ясно было одно — вещь дорогая. Не какие-то там соседские оловянные солдатики! И, помнится, в одно прекрасное утро он вынес свой фотоаппарат во двор. Даже вроде был какой-то праздник. Или это ему так тогда показалось из-за аппаратика. Какие необъятные возможности таил он в себе! Помнится, расставив штатив-треногу, привинтил он камеру к нему, открыл и стал смотреть через матовое стекло на разноцветный, радостный какой-то двор… И увидел, как едет к нему (вверх ногами, конечно, как и положено охать погибели), едет Вовка Козлов на своем замечательном самокате. Матово-мягкий, весь цветной, бренчал звоночком и зажигал фару! Это было чудо самокатной техники. А какие подшипники! Даже тормоз был у этого в синюю краску, с настоящим велосипедным рулем самоката.