И вот сидит она в кабинете у замполита ЛТП. Замполит молод, строен, зеленоглаз, полон энергии и, в отличие от дежурного, доброжелателен. Сашку уже пригласили в кабинет на свидание.
Вошел — Нина Андреевна ахнула. Так изменился за это время в ЛТП. Осунулся, скулы заострились. Нина Андреевна как глянула, так и ахнула, слеза покатилась. А главное — у Сашки теперь глаза какие-то бегающие, голос слабый. И это ее никогда не унывающий Сашка! Нина Андреевна все головой качала:
— Ох, Сашка! Ох, Сашка!
А он сидит напротив, берет в руках мнет, никак опомниться не может.
— Ну как живёшь-то? — спрашивает она его, глаза вытирая.
— Да не тянет… — в смущении быстро трет остроконечную какую-то, без волос-то, Макушку. — Пока меня не тянет, мать, — и быстрый взгляд в сторону замполита. — Ну а ты как? Как Лариска?
— Да с Лариской-то все в порядке у меня, а ты-то, ты-то как? Как дальше жить думаешь?
Сашка плечами пожимает. И ясно видит Нина Андреевна, что ее Сашка действительно не знает — как оно все будет потом, когда отсюда выйдет. Впереди еще много времени, еще можно решиться на что-то, а пока он не знает, не хочет даже и думать, он весь какой-то подшибленный, ему стыдно даже глядеть матери в глаза. Не-е, видно, не курорт здесь — понимает Нина Андреевна и, откинув платок на плечи, осматривается. Но не в этом дело, что не курорт здесь, настоящего мужика этим не смутишь, а ее Сашка лесоповал прошел. Унизительно здесь — вот что главное. Эта поспешность, с какой пожал он ее руку, когда вошел. Выхватил нервно из-за спины и с жаром пожал ее руку. А зашел-то, зашел-то — как зэк настоящий — руки за спиною! И бритый! И это с горечью она отметила, с затаенной жалостью сына разглядывая, — такой же вот бритоголовый когда-то в детстве лежал ее Сашка со скарлатиною… еле выжил… А сейчас — не ребенок, мужик вроде, а всякий раз стремительно так вскакивает при появлении в кабинете кого-то из начальства — вышколили уже… а самое главное — эта согнутая поза, тихий голос… какое-то бритоголовое во всем уныние… и всё торопливые, всё невпопад как-то расспросы: «Ну, как там все-то? Как полковник? С автостоянки от Мурасеева никого не было? Ну-ну… я так и знал…»
— Тут, говорят, досрочно выйти можно, — осторожно заметила Нина Андреевна, трогая Сашку за колено.
— Хорошо бы, но… — И быстрый, тоскливый взгляд в сторону замполита.
— У вас в отряде какое место? — строго спросил замполит.
— Только шестое.
— Это почему же только шестое? — сказала Нина Андреевна, несколько обидевшись за Сашкин отряд.
— Да есть тут… некоторые… — И опять быстрый взгляд на замполита: можно ли говорить. — В общем, есть тут такие, из-за которых отстаем.
— Да, — внес ясность замполит, — у них есть небольшая группа, которая всех назад тянет… Но в общем и целом, Нина Андреевна, народ тут сознательный. Например, когда собираем деньги в Фонд мира, обязательно откликнутся все. У нас даже есть тут один, — замполит с удовольствием улыбнулся, — который сам регулярно в Фонд мира пересылает одну и ту же сумму денег. Нам даже официальная бумага пришла из комитета с просьбой как-то отметить данного товарища, наградить. Но мы в дело заглянули, а он — нарушитель… Так что… — И замполит развел руками.
А Нина Андреевна понимающе покачала головою.
— Я ведь до этого был на комсомольской работе, — продолжал замполит, — занимался, можно сказать, тем же — воспитанием. Но только сюда, в ЛТП, перейдя, понял, как много было брака в застойные годы в нашей воспитательной работе! Как много мы делали для «галочки», абы отчитаться, сделать вид, что все хорошо! Ан нет — брак-то всегда выплывет! И за этот наш прошлый брак приходится сейчас расплачиваться. Ведь сейчас даже для женщин мы открываем специальные ЛТП. Женщины вообще спиваются быстрее, страстности, что ли, в них слишком много — два-три года, и спеклась! Ну, это ладно, хоть и ужасно, но ужаснее, Нина Андреевна, что у них ведь дети есть! Если раньше в нашем маленьком городке было две школы для умственно отсталых детей и к нам свозили со всей области, то теперь и для своих не хватает! А это ведь в основном дети родителей-алкоголиков. Ну а они подрастут, сами дадут потомство, а? Ведь уродство генетически закрепится, вот что страшно-то!