Но посетитель уже опустил грозившие доктору руки и более мягким голосом произнес:
-- А ее то ведь уж нет! Ее то ты мне ведь уж не отдашь! Не воскресишь ведь? А?.. Надя, Надя!..
И с глазами полными слез, старик опустился на стоявшую около него турецкую табуретку и впал в состояние какого-то отупения.
Доктор велел лакею подать воды, принес сам из кабинета пузырек, отсчитал в стакан несколько капель какого-то успокаивающего лекарства и подал посетителю. Тот было хотел взять, но потом слабым движением руки отстранил от себя стакан и прошептал:
-- Еще отравишь... а у меня дети...
-- Так подите вон, -- вскрикнул выведенный из себя доктор и ушел в кабинет, захлопнув за собой дверь.
Жена доктора подошла теперь к посетителю и молча остановилась перед ним. Он тоже молча посмотрел на нее, потом встал и пошел в переднюю.
-- А деньги? Возьмите ваши деньги. Иван, собери и отдай, -- сказала барыня лакею. Ее поступки обыкновенно согласовались с поступками ее мужа.
Посетитель тем временем уже уходил, и лакей с деньгами в руках бросился за ним.
-- Анатолий, да объясни ты, ради Бога, что все это значит, -- умоляющим голосом обратилась к доктору жена, войдя к нему в кабинет.
Доктор полулежал на оттоманке. Лицо его было мрачно.
Он посмотрел на жену и процедил сквозь зубы:
-- Началось...
-- Что началось?
-- Да вот это самое.
Испуганная и мрачным видом мужа, и его как будто лишенными смысла словами, докторша опять повторила вопрос:
-- Да что же такое началось?
-- Травля, -- отрезал доктор.
Жена посмотрела на него, и несколько секунд они промолчали.
В это время лакей вошел в кабинет с пачкой собранных с полу сторублевых бумажек и с глупой, лакейской улыбкой произнес:
-- Не взяли-с, уехали-с.
Лакею на это ничего не сказали, и он, положив деньги на угол письменного стола, вышел из кабинета.
-- О какой драке говорил он? -- спросила жена доктора, когда они остались одни.
-- Я дал плюху Игнатию Лойоле, -- ответил доктор.
-- Как! Когда!
-- Во время операции.
-- Что ты, Анатолий, что ты! -- испуганно произнесла молодая женщина, разведя руками.
-- Ну, что я? Что я? Дал плюху -- вот и все. Он давно ее заслужил.
-- Да как же так... во время операции...
-- Что ж делать! Это уж мое несчастие, что не догадался сделать это раньше.
-- Ну, а больная... отчего же она умерла?
-- Отчего? Уж, конечно, не от моей плюхи... Хотя... они не задумаются объяснить этим случаем смерть пациентки.
-- Ах, Анатолий, Анатолий! Да как же это случилось?
-- Как обыкновенно случается, что человека взбесят, а он не выдержит и в свою очередь сделает гадость. Разве мало этот Игнатий Лойола наделал гадостей и мне, и другим профессорам? А теперь -- если б ты видела, если б ты могла понимать, как он вел себя во время консультации!
-- Да ты бы не обращал внимания.
Доктор нервно рассмеялся, и взгляд его, обращенный на жену, принял злое выражение.
-- Я видел, как ты не обращаешь внимания на портниху, когда она скверно сошьет тебе платье! Ну, а это, матушка моя, не платье... Тут все ставится на карту. Тут борьба за существование.
Он вскочил и прошелся по комнате.
-- Да расскажи же ты мне, ради Бога, как это было? -- умоляющим голосом обратилась к нему жена.
Остановившись перед женой, доктор несколько секунд молча посмотрел на нее, как бы соображая, стоит или не стоит рассказывать ей. Он не любил посвящать домашних в свои медицинские дела. Но потребность поделиться с кем-нибудь тем, что накипело у него в душе, взяла верх.
-- Хорошо, так и быть, слушай, -- заговорил он, и начал опять шагать по кабинету. -- Видишь ли, как это было... Прежде чем решиться на предложенную мною операцию, муж этой барыни пожелал созвать консилиум. Ну, нас и собралось там вчера несколько человек. Разумеется, не обошлось без Игнатия Фомина. Еще бы! Заслуженный профессор и все прочее. Но если б ты видела, как вел себя этот каналья-иезуит!.. Болезнь можно было определить двояко: как -- ты все равно этого не поймешь. Одним словом, могло быть два разных случая, и оттого, который из них признать за существующий, зависели некоторые особенные приемы операции. А операция в том и другом случае крайне опасная. Мои диагноз был более или менее принят всеми, как правильный. Разумеется, я высказал все, что было за и против того или другого определения болезни. Другие... ты понимаешь, что им было все равно... Они знали, что операцию буду делать я, деньги за консультацию они, так или иначе, получают, и следовательно, что ни скажут все сойдет. Ну, они так и делали: то подтверждали мое определение болезни, то вдруг, прислушиваясь к словам Игнатья Фомина, начинали выставлять на вид признаки другого случая. Словом, предвидя опасность операции, заботились больше всего о том, чтоб из их слов выходило и то, и другое. Меня их малодушие и двоедушие только бесило. В особенности же сам этот каналья, Лойола. Знаешь его подлую манеру: "наш многоуважаемый молодой коллега" -- это про меня-то -- и начнет разводить. А мне так и хочется сказать ему: провались ты, старый дурак! Ну, и наплел он, знаешь, ахинеи вроде того, что я будто бы очень смело и рискованно определяю именно эту, а не другую болезнь.