...А разве он виноват, что больная умерла? Разве он виноват, что Лойола довел его до того, что он дал ему плюху...
...Но им, обществу, что им за дело разбирать, кто прав, кто виноват. У них ведь все зависит от настроения минуты... А ему нечего скрывать от себя, что, будучи известностью, он однако не пользуется в обществе тем, что называется любовью... Нет, любить его они не могут. Он и не искал любви. Он всегда чувствовал себя выше их и давал им понять это.
...Любил ли он людей?.. Если он бескорыстно и добросовестно лечил бедняков, простонародье -- так была ли это любовь к ним, настоящая любовь к человечеству? Не было ли это скорее скрытое, бессознательное стремление показать обществу, что он ставит его, общество, ни во что, что ему до людей из общества еще меньше дела, чем до бедняков? Да, конечно, это была не любовь, а один из тех рычагов, которыми поднималась все выше и выше его известность. Да и за что собственно любить людей? Ведь их любовью не проймешь. А известностью, дерзостью -- он пронимал и их тупые головы, и их толстые карманы.
Вечером доктора навестил один из ближайших его приятелей, профессор-филолог, и сообщил, что по городу уже носятся самые фантастические слухи об операции.
-- Моя жена была в модном магазине, -- рассказывал профессор, -- знаешь, что наискосок от клиники? Ну, и ей там рассказали, что в клинике доктора, во время операции, разодрались, бросились друг на друга с ножами, насилу их разняли, а больную, дескать, тем временем забыли на столе, и она истекла кровью.
-- Подлецы! -- сквозь зубы произнес доктор.
-- К нам, в университет, -- добавил филолог, новость эта донеслась из клиники перед последней лекцией, и при разъезде, в шинельной, долго шел разговор об этом. Кто оправдывал, кто обвинял, кто, по обыкновению, молчал, в ожидании какую сторону принять. Во всяком случае настроение неважное.
На другой день утром, проведя тревожную ночь, доктор встал раньше обыкновенного. В столовой, за чаем, он был один -- его семейные еще спали. Лакей подал ему свежий номер местной газетки. Доктор развернул его и широко раскрыл глаза. На первой странице целый фельетон: "Научно-легальное убийство".
"Когда они успели, когда они успели?" -- думал доктор, пробегая фельетон, в котором в самых ярких красках описывалась его вчерашняя неудачная операция.
Он отчасти знал этого местного фельетониста: это был сначала неудавшийся медик -- он вышел из первого курса -- потом неудавшийся актер и, наконец, жестокий театральный рецензент и фельетонист местной газеты. О, какая благодарная тема досталась ему сегодня! Он поспешил сейчас же написать и напечатать свои мнимо-возвышенные сетования, чтобы заработать свои копейки за строчку! А то ведь завтра живые газеты и без того разнесут эту весть по всем закоулкам города. Да еще, пожалуй, другая местная газетка опередит. О, да, надо было поспешить! Какой умилительный слог у канальи! -- думал доктор, читая фельетон. -- И как он нагло врет! Извольте видеть! Я хотел найти какой-нибудь вымышленный предлог, чтобы свалить свою ошибку на другого! Я сделал резкую выходку, чтобы этой резкостью сильнее убедить других в справедливости моей выдумки! Но это мне не удается! Каков! Какая подтасовка! И даже с научными терминами. Совершенно в стиле Лойолы...
-- Ба-ба-ба! -- вдруг почти вслух произнес доктор, хватаясь рукой за лоб. -- Да ведь редактор этой газетки друг-приятель Лойолы. Ну, конечно, тут все писано под его диктовку и украшено цветами продажно-шантажного "штиля".
И доктор, вскочив, стал нервно ходить по комнате.
"Однако так оставить этого нельзя, -- думал он. -- Ведь публика глупа. Ведь она поверит тому, что тут нагородили эти негодяи. Ведь тут задето мое доброе имя. Нужно дать отпор, нужно ответить. Так оставить нельзя".