Доктор захватил свой стакан чаю и ушел в кабинет. Он с лихорадочной поспешностью достал лист бумаги, взял перо, прошелся по комнате, затем сел и быстро начал писать письмо в редакцию другой местной газеты. Он просил редактора напечатать это письмо в опровержение лжи, заключавшейся в фельетоне господина, подписавшегося "Букиаз", настоящее имя которого он узнает и которого будет преследовать за диффамацию. Он подробно и без натяжек, не щадя и себя за свою вспыльчивость, изложил в письме весь ход болезни, консультации и операции, доказывая и свою правоту относительно диагноза, и оправдывая свою вспышку обстоятельствами дела. Он научно доказывал, что смертельный исход опасной операции нужно было предвидеть и что она, помимо всяких случайных причин, удается из десяти случаев раз. Он было описал и поведение своего противника во время консультации и операции и уверенно заявлял, что инструмент был переложен им умышленно. Но, перечитав написанное, он зачернил эти строки. Пусть они правдивы, но ведь это знал или чувствовал только он, а для постороннего они являлись голословными, бездоказательными. Наконец, в виду того, что все его оправдание в печальном исходе операции было построено на строго-научных основаниях, он нашел, что было бы ниже его достоинства раскрывать перед публикой те чувства, которые копошились в тайниках его души против его соперника. Он просто заявил, что так как его личное столкновение с профессором может подлежать разве суду мировому или медицинскому, а не общественному, то он и не входит в объяснения по поводу его, а ограничивается лишь объяснением того, что касалось больной.
Перечитав еще раз письмо, он остался доволен его содержанием. Он позвал лакея и велел тотчас же отослать письмо в редакцию.
Однако писание отняло у него много времени. Жена уже входила к нему в кабинет, поздоровалась с ним, ушла, потом опять пришла напомнить, что ему готов завтрак, а там пора и на лекцию.
"На лекцию?.. Ехать или не ехать?" -- раздумывал доктор. Ему как-то было не по себе. Как-то странным казалось пойти теперь в университет. Все как будто изменилось. Как-то его встретят?..
Впрочем, он постарался отогнать от себя эти размышления. Неопределенное чувство неловкости при мысли о предстоящих встречах с людьми показалось ему и глупым, и беспричинным. Точно он в самом деле совершил преступление. Точно институтка, не выдержавшая экзамена. Неудачная операция! Первая!.. А ведь могут быть и другие с смертельным исходом. Следовательно, надо привыкать к этому чувству. Было бы глупо из-за этого раскисать ему, хирургу, человеку, профессия которого требует полного самообладания.
И доктор пошел, позавтракал, приказал подать себе лошадь и поехал на лекцию.
"Да, моя профессия требует самообладания, а у меня его не хватило на операции, не хватает как будто и теперь", -- думал доктор, подъезжая к университету. "Нет, вздор, оно у меня найдется", -- сказал он чрез секунду бодрее.
Но при входе в шинельную им опять овладело чувство неловкости. Швейцар отвесил ему молча поклон и, казалось, старался не глядеть ему в глаза. Зато он сам почему-то внимательно вглядывался в лицо швейцара, как бы допытываясь чего-то. Чего? Своего приговора? Какое малодушие!.. Обернувшись, он увидал, как в глубине шинельной прошел ректор и -- неужели это ему только показалось? -- ректор нарочно сделал вид, что не заметил его прихода, нарочно промелькнул в коридор.
Быстрыми шагами поднялся доктор по лестнице и пошел по коридору. Он умышленно опоздал приездом, чтобы попасть в то время, когда в других аудиториях лекции уже начались.
У дверей своей аудитории он встретил кучку студентов; они тотчас бросились по местам.
Аудитория показалась ему полнее обыкновенного. Ему казалось, что тут есть какие-то новые физиономии, кажется, не этого курса, чуть ли не других факультетов... Может быть, это только воображение разыгралось, может быть, и правда, но во всяком случае это на него действовало скверно. "Пришли посмотреть на меня сегодня! -- подумал он. -- Очень интересно!.. Какая однако у человечества сильная страсть к чрезвычайным зрелищам. Ну, кажется, что им надо -- а пришли".
Все время, пока он читал лекцию, он был как на иголках. Он старался не смотреть в лица студентов, и невольно взглядывал им прямо в глаза, встречался с их взглядами и не мог угадать, что было в этих взглядах: сочувствие, осуждение или простое любопытство.
Слава Богу, у него сегодня была только одна лекция. Но тотчас по окончании ее ему нужно было быть в клинике. И он радовался этому, как предлогу выйти из университета, не заходя в комнату, где собирались профессора во время перерывов между лекциями. Он прошел прямо из аудитории в швейцарскую. Но, накинув шинель, остановился на некоторое время в раздумье. Потом, вдруг обратившись к швейцару, сказал: