-- Все может быть, -- сказал он, закуривая папиросу и стараясь казаться спокойным, чтоб подразнить жену.
-- Право, ты это говоришь так равнодушно, как будто тебе все равно, -- обиженно сказала жена и потом, опять впадая в ласкательный тон, заговорила: -- А только ты, голубчик, не горячись больше. Ну, пусть они неправы, пускай ты прав, да ты не будь резок. Ну, уступи им, только бы все уладить по-старому. Пожалуйста, послушай меня, подумай об этом.
-- Хорошо, я подумаю, -- сказал он спокойным тоном. -- А теперь оставь меня на минуту: мне нужно написать письмо, а потом я поеду с визитами.
-- Ну, вот и отлично, милый. Пожалуйста, ты успокойся и постарайся все уладить.
Она поцеловала его в лоб и вышла.
Он равнодушно посмотрел ей вслед. Это напускное равнодушие являлось у него всегда как высшая форма неприязненного настроения и раздражения.
"Я даже не могу сказать ей: и ты, Брут, потому что она никогда не была моим Брутом", -- подумал доктор.
Он взял лист бумаги, чтоб написать письмо в редакцию в ответ на письмо, помещенное в сегодняшней газете, и задумался.
Разговор с женой вдруг показался ему чем-то таким чудовищным, что все, что ему было нужно сказать в письме отодвинулось на задний план, нужные мысли не приходили, а, взамен их, роились другие.
...Неужели эта женщина, с которой он сейчас разговаривал, его жена, его спутница, подруга, опора в трудную минуту? И она его любит. И вот эта трудная минута теперь. И жена тут... опора!.. Она ласкает его, она осторожно дает ему добрые советы, те, какие по разуму ей, по плечу этому обществу, в котором она -- да и он -- живут и действуют... А что ей нужно?.. Практика... Было бы цело профессорское место и, главное, жалованье. "Как-нибудь устрой, подумай!" Главное, чтоб все было по-старому. "Все так прекрасно началось!" Да... Но теперь все так скверно повернулось. И она вовсе не думает о том, какое у него настроение в душе. Она гораздо больше думает о том, что говорят о них в обществе.
Доктор машинально взглянул на столовые часы. "Ого! Пора и ехать с визитами. Делать нечего, письмо останется до вечера".
Он позвонил лакея и велел подать лошадь.
Первый дом, куда он приехал, было помещичье семейство, где он не так давно отбил практику у своего соперника, Лойолы. Сегодня он должен был навестить здесь больную именно в этот час. Но когда он раздевался, в передней лакей сказал ему, что дома только барин, а барыня уже вышла.
В зале встретил его муж пациентки.
-- Извините, доктор, -- начал он сухо, -- мы слышали вчера, что вы захворали, что вы в постели. Впрочем, оно и понятно. А так как жене, в ее хронической болезни, вы сами знаете, нельзя манкировать лечением, то мы вчера же опять обратились к Игнатию Фомичу, и он уже был сегодня утром. А теперь жена уехала...
-- А! -- мог только произнести доктор и, сухо поклонившись, вышел в переднюю.
"Это впрочем в порядке вещей, -- думал доктор, выходя из подъезда на улицу, -- в этом доме Лойола лечил несколько лет, мне удалось попасть сюда случайно и так же случайно, хотя и очень неприятно, вылететь. Как грубо, глупо звучит это слово. А это оно, самое настоящее: именно -- вылететь".
В следующем доме его приняли как будто ничего не бывало. Но о неудачной операции слышали. Хозяин степенный краснорядец -- отнесся к этому случаю весьма снисходительно.
-- Грех да беда на кого не живет-с! Ошибка в фальшь не ставится-с. Все под Богом ходим. В животе-смерти Бог волен. А что ежели насчет того, что ударили-с, так и это со всяким может случиться. Я раз, не в своем виде, в селе, на ярмарке, станового прибил; так что мне это опосля стоило, чтоб он это в шутку повернул; страшенную цифру-с, сказать стыдно-с.
Больная купчиха соболезновала об умершей в клинике оперированной больной и все допытывалась, с покаянием ли она умерла, приобщилась ли пред смертью-то. Доктор не мог ей дать на это ответа, он не знал готовилась ли больная пред операцией к смерти. А купчиха сообщила ему, что она велела своей приживалке поставить сегодня за обедней свечку святому великомученику Пантелеймону-целителю, за упокой души "новопреставленной убиенной".
-- Имя-то ее ведь, вишь, не знаем, -- добавила купчиха.
Доктор все это терпеливо выслушивал и в коротких словах старался объяснить, что он совершенно прав в этом деле.
-- Как же-с, понимаем-с, понимаем-с, -- отвечал купец, провожая его до передней, и сунул ему в руку бумажку.
За дверями доктор развернул эту бумажку, и брови его сдвинулись. Еще когда он только хотел развернуть ее, у него уже было как будто какое-то предчувствие -- и оно оправдалось: вместо десяти рублей, которые он обыкновенно получал в этом очень богатом и тароватом доме, на этот раз у него в руках была только пятирублевка. Кровь хлынула ему в лицо. Он чувствовал, как уши у него покраснели. Первым движением его было вернуться и бросить бумажку этому купчине обратно. Не в том дело, что эта плата была низка -- во многих других домах это был его нормальный гонорар; но здесь, и именно на этот раз -- это было уже прямо оскорбление, прямо указание на то, что цена ему спала, и коммерческий человек не захотел упустить своей выгоды.