Однако чрез минуту доктор уже решился не делать нового скандала и спускался с лестницы, положив бумажку в портмоне. "А может быть, -- думал он, -- это еще и просто ошибка. При следующем визите разъяснится. Тогда можно будет и сказать".
Заехав еще в один дом, где лакей просто сказал ему, что господ нет дома, доктор посмотрел на часы. Ему нужно было сделать сегодня еще один визит, но туда было немного рано: пациентка была пожилая дама, особа умная и весьма влиятельная в обществе, но при этом чопорная и пунктуальная.
Тогда он велел кучеру остановиться у ресторана, где имел обыкновение иногда завтракать. Пройдя в отдельный кабинет, он выбрал себе по карточке кушанье и спросил полбутылки шампанского.
Но настроение духа было у него прескверное. "Если тут откажут, там не примут, здесь, вместо десяти, дадут пять рублей, то ведь этак, пожалуй, и завтракать с шампанским нельзя будет", -- думал он, смотря, как искрилось в стакане золотистое вино.
И он презрительно улыбнулся, как бы насмехаясь над самим собой. Он понимал, что эта мысль, которая сейчас заставила его улыбнуться, вызвана им нарочно. Не то важно, что нельзя будет пить шампанское, а то, что даже в таких ничтожных вещах он теперь постоянно будет встречать напоминание о несчастной случайности, перевернувшей вверх дном всю его жизнь. "Цена спала"! И впредь каждый шаг должен быть рассчитан, иначе он будет шагом назад, шагом к упадку. Всякая смелая выходка, которая до этого случая только поднимала его престиж в обществе, будет теперь истолкована в обратном смысле или, по крайней мере, отравлена напоминаниями о бывшей хоть однажды неудаче. "А ведь тогда-то, помните, что вышло?" И кончено -- ничего не возразишь!
Купец, давший ему пять рублей, вместо десяти, невольно заставил его теперь вспомнить случай с другим купцом, с которого он два года тому назад, запросил пять тысяч за более или менее ординарную, хотя и небезопасную операцию. Показалось дорого. Тогда он запросил десять. Ведь купец хвастался же, что ежегодно пропивает с приятелями до пяти тысяч рублей на лафите; так отчего же было не "содрать" с этого "толстосума десяти за то, чтоб не дать ему умереть от последствий лафита. Он и сказал ему тогда: ложитесь в клинику, в общую палату и ждите очереди -- я там чуть не каждый день мужикам и бабам даром разные операции делаю. Дойдет очередь до вас сделаю и вам, только за исход не ручаюсь. А за десять тысяч сделаю на дому, буду следить каждый день и час -- и за исход ручаюсь. Поупрямился тогда купец, тоже с норовом был совсем отказался от операции и чрез год умер. Зато как подняло это его докторский престиж. Весь город был на его стороне. Все недолюбливали богача самодура, то нелепо расточительного, то не в меру скупого и прижимистого, и все, не исключая и его собутыльников, говорили: "Пожалел десяти тысяч, вот и умер". Да, а ему, доктору, все тогда одобрительно улыбались, издали снимали пред ним шапки, почтительно пожимали руку и motu proprio [По собственной инициативе. (лат.)] увеличивали гонорар... А теперь?..
Лакей подал счет. Доктор вынул бумажку и получил сдачу. Он всегда был тароват и щедр и с прислугой, и со всяким бедняком. Лакею он обыкновенно давал на водку два двугривенных. Теперь он шутя подумал: "Не дать ли и мне ему двугривенный -- рикошетом".
Эта забавная мысль немного развлекла его.
У барыни, куда он поехал из ресторана, его приняли, как всегда, любезно.
После обычных объяснений о ходе болезни, разговор, разумеется, перешел на неудачную операцию и городские слухи. Доктор стал оправдывать свой образ действий и сослался на письмо, которое он напечатал в опровержение фельетона.
-- Читала, -- прервала его барыня? -- все читала, и охотно готова вам верить, но вы напрасно думаете, что эти оправдания окажут влияние на большую часть нашего общества. Нам ведь что нужно? Интерес скандала. А там по всем правилам науки зарезали вы эту барыню или не по всем это вопрос второстепенный. Главное то, что, вот, человек, которого все считали таким искусником, непогрешимым, который и сам с таким апломбом заявлял всегда и всем о своей непогрешимости...
-- Позвольте, когда же я?..
-- Я, разумеется, понимаю это заявление в переносном смысле слова. Ну, вся ваша деятельность, практика, все заявляло о вашем искусстве, о вашей непогрешности. И вдруг этот человек оплошал, сорвался с пьедестала. Ну, мы и рады, и бежим со всех сторон смотреть, как это он полетел. Ведь вы прислушайтесь -- разве говорят об умершей вашей больной? Она была приезжая, знакомых здесь нет, а если б и были, так все равно: главный интерес не в ней, а в вас, т. е. в вас двоих: вы и Игнатий Фомич. Вы и сами-то, скажите-ка по совести, вспомнили ли за эти дни хоть раз об умершей больной, как о человеке?