Остановившись среди кабинета, он несколько раз перевернул бумажку в руках, усмехнулся и опять сунул ее в карман.
"Да, умная барыня. И говорит, как пишет. Все взвесила, а выгоду свою не хуже того малограмотного купчины соблюла", -- думал доктор, продолжая ходить по кабинету.
Не деньги были дороги -- он готов был лучше вовсе отказаться от гонорара -- но это были плевки, да, плевки. "Не понравится, что убавили гонорар -- не езди, наплевать на тебя, другого найдем". И они правы! К тому же Лойоле обратятся! О, какое унижение, какое унижение!.. Не ездить к ним? Ждать теперь пока сами приедут или пришлют за тобой и тогда потребовать сперва недоплаченный гонорар и потом уже ехать?.. А если не пришлют?.. И не пришлют. Значит, нужно ездить и брать с благодарностью то, что дают. "Показнят и помилуют", -- вспомнились ему слова барыни. Но ведь в этом виде это уже не гонорар, а подачка, на чай, на водку.
"Когда мне дает пациент рубль, два, три -- кто сколько может, -- продолжал он думать, -- я не смотрю на сумму, не думаю о ней. Кто сколько может. Это орудие обмена услуг. Но это убавление гонорара, как результат моей неудачи, это некоторым образом негласное штрафование меня -- не за вину, -- за неудачу -- как это позорно, как это унизительно и несправедливо... Каждый теперь думает про себя, что можно воспользоваться этим удобным случаем и выгадать рублишко-другой. Еще хорошо, если они это сделают втихомолку, каждый про себя. А если станут передавать по секрету друг другу: "мы ему убавили гонорар". Господи, как это гадко, противно! Нет, лучше совсем бросить практику, чем уступить! "Вера в непогрешимость поколеблена". Потерян авторитетный голос, и из солистов можешь перейти в хористы".
Вошла жена.
-- Что, ты уже написал письмо в редакцию? -- сказала она, увидя на столе письмо, лежавшее на номере газеты.
Он ничего не ответил и только косо посмотрел на жену.
-- Голубчик, Анатолий! -- почти вскрикнула жена, пробежав взятое со стола письмо ректора. -- Что это, неужели и в самом деле, милый, тебя судить будут?
И она устремила на мужа испуганный, жалобный, недоумевающий взгляд.
-- Будут, -- отрезал муж.
-- Ах как это все так случилось! Господи, какое несчастие! --воскликнула жена. -- Но ты, конечно, оправдаешься? -- чрез минуту добавила она.
Ему почему-то захотелось побесить ее.
-- Может быть, и нет, -- едко ответил он.
-- Ах Анатолий! Ты говоришь об этом так, как будто тебе все равно. Вот ты всегда такой. Вот у тебя из-за этого и выходят неприятности...
-- Из-за чего "из-за этого?" Когда "выходят?"
-- Да вот... хоть бы теперь... операция...
-- Ну, что ж операция?
-- Да ты вот так относишься, как будто тебе все равно, вот и вышло...
-- Значит, я виноват?
-- Я не говорю этого...
-- Нет, говоришь. Ты хочешь, чтобы они меня оправдали, а ты сама меня уже обвиняешь.
-- Вовсе не обвиняю. А ты меня вот обижаешь. Я пришла к тебе, потому что, как жена, беспокоюсь о тебе... Хотела при таком случае сказать тебе слово утешения...
-- Ну, мне утешение излишне.
-- Ну, ты хоть бы обо мне подумал. Ведь я волнуюсь. Ты бы меня успокоил.
-- А это вот другое дело. Только я знаю, что никакими рассуждениями я тебя не успокою. Ты беспокоишься о том, что будет дальше. Это вполне понятно. А успокоят тебя только факты, то есть последующий, благоприятный ход дела и окончание его и забвение происшедшего. В случае же неблагоприятного оборота, тебя никакие рассуждения не успокоят. Ну, и будем ждать фактов.
-- Только, пожалуйста, не относись ты в этому с твоим обыкновенным пренебрежением. Подумай.
-- Хорошо, хорошо, это уж мое дело. Вот ты и оставь меня одного, дай мне обдумать.
-- Хорошо, милый, я ведь верю, что ты все устроишь. Садись и пиши свое оправдание. Я тебе больше мешать не буду.
И она обняла его, поцеловала и вышла.
Он долго, как-то бессознательно смотрел ей вслед, пока она проходила чрез залу и столовую. Он смотрел и как-то ни о чем не думал. Ему как-то не хотелось ни о чем думать. Он нравственно устал за эти дни.
Когда жена его, спустя несколько времени, опять вошла в кабинет, он спал, сидя на оттоманке.
-- Я думала, ты писал, -- улыбаясь сказала она, когда он проснулся при ее приближении, -- а ты заснул.
Эти слова были сказаны мягко, почти ласково, но ему они не понравились.
"Ей только и заботы, чтобы поскорее все уладить, а до меня, до моего душевного состояния -- какое ей дело. Она даже и не поймет его", -- подумал доктор.
Он промолчал почти все время за обедом, обменявшись лишь несколькими незначащими фразами с своими домашними.
После обеда он опять ушел в кабинет и просил жену не мешать ему.