И доктор остановился с мрачным выражением лица. В эту минуту в нем как будто поколебалась уверенность в своей безусловной правоте.
"Да, а им-то что! Что я для них? Освистанный актер... сраженный гладиатор!.."
При этой мысли он невольно повел глазами в сторону, где висела на стене большая гравюра с картины Жерома "Pollice verso".
Он подошел к гравюре. Было темно. Он взял со стола лампу и поднес ее к картине.
"Да, и мы гладиаторы! Мы так же забавляем своей борьбой такую же точно толпу", -- думал он, разглядывая фигуры бойцов и зрителей.
Всматриваясь ближе, доктор во многих лицах на картине находит сходство со своими знакомыми. Вот этот цезарь, что так спокойно кушает какие-то плоды, сидя в своей ложе, не обращая внимания ни на pollice verso толпы, ни на гладиаторов на арене, -- как он похож на попечителя округа. И тот, вероятно, так же сидел, выслушивая доклад ректора о событии в клинике, а мысли его в это время были заняты каким-нибудь лакомым блюдом. А эта матрона? О, он узнает ее! Это она произнесла ему сегодня приговор: "показнят и помилуют". Это она сказала, что публика смотрит только на них, забыв про умершую больную... Да, да -- они гладиаторы, они зрелище!..
"Вот и эта, и этот -- знакомые лица, -- почти вслух произносит доктор. -- Да, вся эта толпа, только в других костюмах, быть может, с иными чертами лица, но с теми же душами, с тем же духом -- она вся здесь, у нас; я чувствую, что она стоит у меня за спиной и pollice verso уже осудила меня, осудила всю мою будущность на измор!"
Лакей с подносом в руках показался в дверях. Доктор отошел от картины, поставил лампу на стол и выпил стоявший на столе стакан остывшего чая.
-- Прикажете еще? -- спросил лакей, принимая пустой стакан.
-- Да, принеси.
"Почему же, за что же? -- продолжал он думать, когда лакей вышел. -- Ведь неправ все-таки Лойола... Да, но он является победителем. Как? Почему? Надо разобраться..."
Доктор взялся рукой за лоб, как бы желая удержать там какие-то мысли, водворить какой-то порядок. Он чувствовал, что за эти дни у него в голове все перепуталось. Осторожно начал он ставить посылки для силлогизмов, надеясь поймать заключение.
"Мы боролись с ним на арене жизни. Мы боролись за существование... Да, да. У римлян были цирки, были гладиаторы. Мы выдумали, взамен их, борьбу за существование... У римлян настоящих, тех, что были cives romani, ее не было. На то у них были рабы, провинциальные подати, у плебса panis et circenses... [Хлеба и зрелищ (лат.).] Теперь, когда борьба за существование на арене жизни заменила борьбу гладиаторов на арене цирка, мы в одно и то же время и зрители, и борцы. Оружие и приемы борьбы другие, другая и форма смерти, умирания... В борьбе с Лойолой я преступил известные правила борьбы, и я считаюсь побежденным. Если бы и не было этой несчастной плюхи -- все равно. Я или он, каждый из нас мог бы рано или поздно выкинуть какую-нибудь другую гладиаторскую штуку, и тот, кому она в конце концов не удалась побежден. И толпа делает над побежденным то же римское pollice verso, только в другой форме. Дух римского цирка передался нам. Мы взяли от римлян их римское право, оно легло краеугольным камнем для создания нашего строя жизни, всего нашего нравственного кодекса. Мы воспитались из поколения в поколение в духе этого римского права!"
Лакей принес стакан чаю.
-- Теперь мне больше ничего не нужно, -- сказал ему доктор, взяв стакан. -- Я позову, если понадобится.
Лакей вышел.
"Гладиаторы ли мы? -- опять возвратился доктор к прерванным размышлениям. -- Да, мы гладиаторы... Мы худшие из них -- мы гладиаторы-добровольцы. Разве я в самом деле не был гладиатором всю жизнь?.."
Он стал подыскивать примеры из своего прошлого и невольно вернулся к тем воспоминаниям, которые уже прошли перед ним за эти дни. Разве он не был гладиатором, -- думалось ему, -- когда он защищал диссертацию и на глазах толпы осмеивал авторитет своего бывшего учителя? Разве он не был гладиатором, когда, давая ему прозвище Лойолы, унижал его, а сам выдвигался вперед? Разве он не был таким же и в отношении других?
"Пусть он заслужил мое отношение к нему, -- думал доктор про своего противника, -- пусть я был совершенно прав, потому что ведь и он боролся со мной, хотел сразить меня, пусть он тоже гладиатор -- но гладиатор и я! И нечего удивляться, если теперь я осужден толпой зрителей. Что я им, что они мне?! Разве есть прочная связь между мой и людьми, между каждым человеком в отдельности и массой человечества вообще?! Все это инстинктивно понимают, тяготятся этим и все -- давно и тщетно -- ищут какой-то любви друг к другу. Зная, что даром и любовь, как ничто другое, не дается, покупают ее. Но любви, купленной в обмен на какие бы то ни было ценности, не верят, и все хотят найти любовь настоящую, неподкупную. Думают, что ее можно приобрести только в обмен на любовь же, и потому начинают притворяться, что любят других... Альтруизм!.. Фальшивой монетой платят за поддельный товар и иногда стараются обмануть себя, что товар этот не подделка -- вот, что такое их альтруизм!.. В этом отношении Лойола, пожалуй, даже счастливее меня: он хоть притворяется, что любит людей, может быть, ему и верит кто-нибудь, а, пожалуй, и он, по старческому легкомыслию, кому-нибудь поверит, что и его любят. В особенности теперь... после моей плюхи и при встреченном им сочувствии в обществе. У него получается хоть иллюзия любви. А у меня даже и этого нет".