Между тем, Мурад уперся руками в мои колени и одним движением припечатал ноги к полу. В очередной раз я подивился силе и мощи, которые таились в его бицепсах. В комнату кто-то вошел. Видеть вошедшего я не мог. То, что это лысый, я понял, когда он подошел поближе. Лысый стоял и смотрел на мой голый пуп. Мурад что-то сказал по-казахски. Лысый ушел, а когда вернулся, то снова не попал в поле моего зрения, поэтому я не мог видеть, чем он там занимается, а когда увидел, в руках он держал свернутый удлинитель. Лысый разматывал его с таким расчетом, чтобы розетка оставалась у него в кулаке. Он бросил ее возле меня на пол, а сам с вилкой на другом конце провода куда-то ушел.
Появился опер. Как оказалось, он принес большой электрический утюг с дырками для пара по всему днищу. Опер уселся на стул и уставился на меня своими бледно-голубыми глазами. Казалось, он был совершенно трезв. На обдолбанного тоже не походил. Адреналином его подкачивали наши со Славой страдания и мучения. Не зря, гнида, с мессером ходит. За окном окончательно рассвело. Белая ночь, тудыть ее в качель. Казахи тоже пребывали в бодром состоянии. В числе прочего, именно это обстоятельство заставляло меня всерьез их опасаться. Сам я был никакой.
- Даю тебе последний шанс, - сказал опер, сканируя взглядом мое лицо, - ты пишешь расписку, потом – явку с повинной. Я тебя допрашиваю, и ты идешь домой. Если согласен, прикрой ставни.
- Слава где? - промычал я из-под пластыря.
- Остальное не твое дело, - вылез из-за его спины Алик.
Разобрал он мое мычание или ответил наобум, я не понял.
- Ну? - спросил опер.
Я отвернулся. Опер молча протянул утюг лысому. Тот включил его в розетку удлинителя и потрогал пальцем подошву. На лице у него ничего не отразилось. Он еще раз прикоснулся к днищу. Видимо, на этот раз результат его удовлетворил, поскольку он исторг горлом подобие короткого шипящего звука и переложил утюг в другую руку. Потом поставил его мне на живот. Утюг был легким и теплым, но с каждым мгновением становился все горячее и горячее.
- Ну? - спросил опер.
Я молчал. Лысый нагнулся и переставил утюг чуть пониже. Все молча наблюдали за его действиями. Я терпел уже из последних сил.
- Ну? – спросил опер.
Лысый передвинул раскалившийся утюг еще ниже. Я взбрыкнул бедрами и перевернулся на бок. Утюг упал на пол. Мурад вернул меня в прежнее положение, после чего коленом придавил мои ноги к полу. И все-таки, передышку я получил. Лысый снова поставил раскочегарившийся утюг мне на живот. На этот раз он не выпускал его из рук. Боль была такая, как будто на меня высыпали ведро раскаленных углей. Я орал, но пластырь на губах лишил меня голоса. Мурад фактически сидел у меня на ногах и не давал пошевелиться. Утюг сняли, когда сознание мое померкло. Боль ослабла, но не прошла. Не успел я перевести дух, как утюг вновь поставили на обожженную кожу. Потом опять сняли. Уже после третьего раза я был готов подписать все, что угодно. Миллионы железных птиц раскаленными клювами раздирали мне верхний слой эпителия и все, что он собой прикрывал.
- Не напишешь, отвезем в бункер, - сказал опер.
Я увидел утюг в руках у лысого и с ужасом понял, что сейчас он снова поставит мне его на живот.
- Ну? - спросил опер.
Я прикрыл веки. Лысый выдернул шнур из розетки удлинителя и торчмя поставил утюг на подоконник. Для этого ему пришлось до конца раздвинуть шторы. Комнату залило утренним светом. Боль от термического ожога отодвинула было на задний план боль разбитых костей и мышц. Но сейчас они обе слились в единое целое.
Я сажал тогда, что в поле не растёт,
делал в розницу, выцеливал расклад,
мордой бился, словно ветошь о заплот,
но нагнул мою осину этот гад.
- Атабек, - повернулся опер к Алику, - что ты нам подсунул? Такая ночь и мимо кассы. Где бабки?
Алик сбледнул. Он оказался Атабеком, но я уже ничему не удивлялся, в том числе, и переводу стрелок.
- Они меня развели, - сказал Алик.
Опер на это никак не отреагировал. Его намерение получить деньги не только с нас, но и с Алика были очевидными. Удар стулом по голове вправил ему мозги.
- Руфа! - крикнул золотозубый.
В комнату вошла давешняя девица.
- Как он? - спросил опер.
Судя по всему, он имел в виду Славу.
- Нормально, - сказала девица и умолкла, ожидая дальнейших указаний.
- Посиди с этим, - кивнул опер в мою сторону.
- Хоп, - ответила девица и уселась на тахту.
Остальные вышли. Немного помедлив, она встала, достала из нижнего ящика книжного шкафа желтую полиэтиленовую бутылку и стала скручивать пробку. Резьба была длинной, поэтому пробка свинчивалась ужасно долго. Наконец, процесс завершился. Девица положила пробку на подушку и аккуратно вылила себе на ладонь немного коричневой непрозрачной жидкости. Держа ладонь ковшиком, она подошла ко мне. Из ее ладони жидкость перекочевала на мой живот. Руфа медленно втирала ее в обожженные места. Мои гениталии, едва прикрытые спущенными трусами, ее не заинтересовали. Боль от ожога усилилась, но это была другая боль. Казашка вытерла ладонь о подол моей рубашки и жестом велела мне приподнять голову. Я напряг шею и с трудом оторвал затылок от пола. Теперь она попыталась размотать лейкопластырь. Тот, естественно, не поддавался. Ей пришлось резать его маникюрными ножницами. К липкой стороне ленты намертво приклеились волосы, поэтому она вырвала их клок у меня на затылке. Тем не менее, я вздохнул с облегчением.