Золото. Клен. Равновесье. Клен. Красная лужа. Клен.
Сунул руку в карман брюк, чтобы достать кошелек. Кошелька не было. Я сунул руку в другой карман. Тоже пусто. Похоже, меня вытрясли до основания. С кошельком пропали рублей пять денег, ручка, записная книжка, проездной билет и талоны на 50 литров бензина. Хорошо, что ключи от дома я с собой не ношу. Но почему вернули часы? Черт бы их всех побрал, этих рогометов. Где Слава? Вдали показались какие-то павильоны. Ни один не работал. Впрочем, без копейки денег я мог туда и не соваться. И все же это Сокольники.
Возле невысокой ржавой решетки играли дети. Мамы и бабушки сидели поодаль. У меня отлегло от сердца. Низкое утреннее солнце скрылось за облаком. Надо было выбираться отсюда. Ладно, хоть живым остался. Я вышел на широкую аллею и пошел, как считал, в сторону метро. Людей вокруг заметно прибавилось. Возле автоматов с газированной водой остановился, используя механизм для мойки стаканов, кое-как умылся, застегнул рубашку на все пуговицы, отряхнул брюки, снова сполоснул руки и пошел ловить мотор. Из парка я вышел не у метро, как рассчитывал, а в каком-то другом месте. Несколько частников проехали мимо, даже не взглянув в мою сторону. Паранойя, как минимум. Водители черных волг вторили их примеру. Я стоял с поднятой из последних сил рукой и чувствовал, что сейчас упаду и усну, как собака. Наконец, появилось такси.
- Куда? - спросил водитель, слегка приоткрыв окно с моей стороны.
- Чистые пруды.
Таксист скептически оглядел меня с ног до головы.
- Садись, - сказал он.
В его голосе слышалось большое сомнение. Я распахнул дверь и, матерясь от боли при каждом движении, залез на заднее сиденье. Мы поехали. По радио шла передача «С добрым утром». Сначала я не обратил на это внимания. Но через несколько минут до меня дошло, что передача-то воскресная. Повтор что ли?
- Какое сегодня число?
- Шестое, - буркнул водила и хмуро посмотрел в мою сторону.
Я откинулся на спинку. Такой оборот мне очень не понравился. Зато стало понятным, почему в Сокольниках столько народу. Пушкин – наше все.
- Сейчас направо, - сказал я, когда мы подъехали к перекрестку.
- А потом?
- Потом – Сверчков переулок.
Случайно в зеркале заднего вида отразилась моя физиономия. Видуха была еще та. Морда отечная, небритая, глаза красные, воспаленные, губы потрескались. Таксист тем временем остановился у арки. В гараже никого не было. Это я сразу понял, увидев на воротах мертвую грушу замка.
- Подождите, пожалуйста, - сказал я и хотел вылезти из машины.
Но не тут-то было. Водитель повернулся и крепко схватил меня за больной левый локоть.
- А деньги?
- У меня нет, - сказал я, - сейчас принесу. Не верите, возьмите часы.
Таксист смотрел на меня, видимо, решая, что ему со мной делать. Потом отпустил мою руку и выключил счетчик.
- Неси.
Счетчик к этому времени настучал чуть меньше трех рублей. Я направился в бойлерную. В бойлерной было тихо и чисто. На старом диване, застланном выцветшей красной скатертью спал техник Анатолий Алексеевич. Его черные резиновые сапоги стояли на высоком подоконнике и сохли на сквозняке – створки полуподвального окна были раскрыты настежь. На полу лежала пустая бутылка из-под портвейна.
Ваш дворник все-таки большой пошляк,
нельзя так напиваться на рубль.
- Слава богу, одна, - подумал я и попытался растолкать спящего.
Тот что-то мычал и не просыпался. Ладонью я зажал ему нос и рот. Приток воздуха прекратился, поэтому Анатолий Алексеевич раскрыл глаза. Я убрал руку и сел рядом. Техник долго смотрел на меня, видимо, соображая, что к чему. Наконец, он окончательно проснулся.
- Здоров, - зевнул он во всю Ивановскую.
- Здоров, - сказал я, – дай пятерку до завтра.
Не вставая, Анатолий Алексеевич молча полез в карман и извлек несколько сложенных пополам рублевых бумажек.
- Трех хватит, - я почти выхватил деньги из его грязных скрюченных пальцев. У порога остановился.
- Где Слава?
- В Склифе, - пробормотал Анатолий Алексеевич, проваливаясь в сон.
Я вернулся к столу, взял чайник и засадил из носика все его содержимое, потом расправил мятые рубли и пошел к водиле.
- Сдачи не надо, - протянул я ему три грязные купюры.
Тот даже не взглянул на меня, молча взял деньги и стартанул с места на второй передаче. Видимо, терпение у него кончилось. В сухой грязи я заметил покоцанную двухкопеечную монету, с трудом нагнулся, поднял ее с асфальта и протер двумя пальцами. Потом вышел на улицу и поискал глазами таксофон. Старая будка стояла на противоположной стороне у дальнего угла дома. Топать до нее нужно было не меньше половины квартала. Как ни странно, телефон работал. Я набрал номер.