- Ничего страшного, я запомнил, - ответил я и щелчком выбросил недокуренную сигарету в окно.
- Поехали ко мне, - предложил Алик, когда мы пересекли МКАД.
Я пожал плечами. Слава тоже не выразил особого желания принять это приглашение.
- Разопьем бутылочку, посидим, - продолжал настаивать Алик.
Мне хотелось верить, что он просто хочет помириться. В принципе, не так уж он и плох. Зря я к нему придираюсь. Слава тоже колебался. Но желание выпить пересилило, и он кивнул.
- Я только позвоню, - сказал Алик, затормозив возле телефонной будки.
Летний день угасал. На эту дурацкую поездку мы угробили кучу времени. Весь выходной коту под хвост. Хмель потихоньку выветривался. Хотелось пить. Я взял попорченный пивом журнал, осмотрел и не стал выбрасывать, а сунул туда, откуда вытащил в самом начале нашего путешествия. Напрасно Слава в голубя плюнул. Вернулся пропахший одеколоном Алик.
- Все в ажуре, - объявил он и рванул машину с места.
Ехали мы какими-то зигзагами. Я не успевал запоминать названия улиц. Мне показалось, что в одном месте Алик на мгновение задумался, словно не знал, куда ехать дальше, но потом свернул на безымянный проезд и уверенно покатил под уклон. Мы очутились в застроенной низине какого-то нового района.
- Долго еще? – спросил я.
- Почти приехали, - уверенно ответил Алик.
И в самом деле, вскоре мы остановились возле кирпичного четырнадцатиэтажного дома ленинградской, по-моему, серии. Алик запер машину и открыл дверь подъезда, пропуская нас вперед. В холле он снова принялся насвистывать. На этот раз предметом его творчества оказалась мелодия из фильма «Человек-амфибия».
Свистеть мы умели все, особенно старые голубятники. Однако модой на художественный свист сумели заразиться только избранные. Поначалу они меня раздражали. Лифт остановился на 7-м этаже. Алик вышел первым, достал ключи, совсем немного повозился с двумя замками повышенной секретности и открыл дверь 42-й квартиры.
- Заходите.
Слава старательно вытер ноги о коврик и вошел. Я шагнул следом.
- Хорошо живешь, - заметил Слава, оглядывая прихожую.
Алик выключил верхний свет и включил подсветку. Прихожая преобразилась. Торгаши умели устраиваться.
- Разувайтесь, - сказал Алик и прошел в комнату.
Слава присел на березовый пень, выполнявший роль табурета, и принялся развязывать шнурок на правом полуботинке. Я прислонился к стене, поджал ногу и попытался стащить с нее замшевую сандалету. Из комнаты вернулся Алик. Он быстро подошел к Славе, размахнулся и ударил его по затылку какой-то деревянной колотушкой. Слава охнул и повалился боком на ковровую дорожку. От неожиданности я опешил. Потом оторвался от стены и сделал шаг навстречу Алику.
Не знаю, что бы стал делать дальше. Я даже подумать об этом не успел, поскольку в этот момент получил сильнейший удар тупым твердым предметом по голове. Алик, дверь, стенной шкаф, вешалка и лежащий на полу Слава поплыли куда-то вверх и вбок. Я попытался удержать Алика в центре кадра, но получил второй удар, осел на колени и уткнулся головой в грязный Славин бок.
Последнее, что я запомнил, это раскосые глаза на побелевшем лице Алика, а первое, что ощутил через некоторое время, была тяжелая пульсирующая боль, заполнившая черепную коробку в области заглазья. Из-за нее я, видимо, и очнулся, а затылка так вообще не чувствовал, как будто его не было вовсе. Зато чувствовал все усиливающуюся досаду. Досаду на себя, на Славу, на свою и на его глупость.
Свою пропаль мне в тот раз сосед занёс,
очевидно, что нас с ним попутал бес,
и пошёл мой скорый поезд под откос,
мимо станции в овраг и тёмный лес.
Я лежал на боку со связанными впереди руками. «Сейко» на запястье не было. Постепенно до моего сознания дошло, что в квартире еще кто-то есть. Два мужских голоса вели диалог на незнакомом языке. Наверное, я пошевелился, поскольку голоса смолкли. Ко мне кто-то подошел и наступил каблуком на кисти связанных рук. От новой боли я открыл глаза. Надо мной стоял невысокий совершенно лысый казах. Увидев, что я очнулся, он издал негромкий блеющий возглас и ударил ногой по ребрам. У меня перехватило дыхание. Казах ударил меня еще раз. Я попытался увернуться, но безрезультатно. Лысый поставил ногу мне на лицо и придавил. Я сжал зубы и рывком отвернулся. Хрящ моей носовой перегородки чудом остался цел, чего нельзя было сказать о сосудистой системе. Казах отскочил и снова стал бить меня по ребрам. На этот раз обеими ногами. Кричать я не мог, только хрипел, чувствуя на губах солоноватый вкус теплой венозной крови.
С каждым ударом казах сатанел все больше и больше. Передышку я получал только тогда, когда он утирал со своей лысины пот. За все время этот хер не сказал ни слова. Тишину нарушали только мои стоны и хрипы. Голос мне уже не повиновался. Наконец, казах оставил меня в покое и куда-то исчез. Я попытался пошевелиться, но чуть не потерял сознание от боли. Грудная клетка едва не лопнула. Я протяжно застонал. Услышав стон, казах вернулся и с носка ударил меня ногой в солнечное сплетенье. Воздух из легких я выдохнул, но вдохнуть уже не смог. Комната провалилась в густую черно-красную вату.