Нет.
Нет.Нет.Нет.
Губер.
По спине пробегается холодок от осознания того, что Уэльс позади меня тоже замер. Я слышу, в какой истерике бьется кот в его руках, но Остин вовсе не обращает на него внимания, потому что всё, что он перед собой видит — это щенок.
Его щенок.
Его и её.
Глава 8.
Меня будто окунают в хреновый омут, как только я сталкиваюсь взглядом с маленьким золотистым щенком.
Руки. Чужие руки, женские. На левой руке кольцо. Я не вижу лица, вижу лишь её руки и кружевное белое платье.
Моя мать любила такие платья.
Я видел её фотографии. Её и отца. Даже её свадебное платье было украшено элементами кружева.
Женские руки тянутся к щенку, гладят его. Он совсем маленький, комок, помещающийся в чужих, неизвестных мне ладонях.
Он скулит и облизывает бледную кожу ладоней.
— Остин? — где-то отдал§нно. Где-то на задворках памяти.
Отмахиваюсь, как от назойливой мухи. Всё расплывается…лишь щенок, который скачет у моих ног. Он больше, чем в воспоминаниях.
И в…воспоминаниях ли?
Может сон.
Такие мне часто снятся в последнее время.
Слишком реалистичные.
Слишком правдивые.
— Остин? — снова, но голос другой. Взволнованный, почти нежный.
Моргаю несколько раз и поднимаю голову.
Щёлк.
Она стоит прямо передо мной. Почти спускается на колени, придерживая край чёрного платья, чтобы тот не пополз вверх. Только сейчас я понимаю, что почти сижу на полу и держу в руках щенка, скулящего в моих объятиях так, словно он рад меня видеть.
Какая чушь.
— Я в порядке, — отвечаю я, хотя у меня и не спрашивали.
Кому какая разница, в порядке ли я?
Моей мёртвой матери, или отцу? Друзьям, которых у меня нет?
Ах, да, ей. Возможно, ей не плевать, но лишь потому, что я её клиент, объект, или как там у них это называется.
Её рука тянется к щенку на моих руках, и мне кажется, что она хочет его забрать, но нет, всего лишь гладит, робко улыбаясь, словно с облегчением.
— Как его или её зовут? — интересуюсь я, подняв голову.
Некоторое время она мешкается, словно забыла, а затем еле слышно отвечает:
— Губер.
Губер.
Красивое имя у тебя, Губер.
В ответ на свои мысли, рядом слышу шипение.
Ох, блядская ревность здесь не к месту, Жак.
— Ты не говорила, что у тебя есть собака.
— А ты и не спрашивал.
И когда мы успели перейти на твёрдое «ты»?
День, или два дня назад? Когда мне стало так привычно называть её по имени, а ей выкрикивать моё. Что самое смешное, постоянно находясь в этот момент в гневе. Ни разу ласково. Ни разу тихо.
Ни разу.
Неужели меня это задевает?
Ёбаный слюнтяй, платочек дать?
— Хочешь чаю? — почти неслышно. Осторожно.
Поднимаю на неё взгляд и безмолвно киваю.
Чего ещё хочет бездомный человек, с чемоданом вещей, рыжим котом и хреновым цветком жасмина? Конечно чаю! Мы ведь в Англии, бога ради.
В любой непонятной ситуации пей чай, понял?
Джейд встаёт с колен и направляется на кухню, а я снова возвращаюсь взглядом к Губеру, замечая косые взгляды Жака, вылизывающего свою длинный пушистый хвост.
Так спокойно, будто я в своей тарелке. Словно всё так и должно быть. Словно запах яблок и жасмина всегда присутствовали в моей жизни, и после некоторого перерыва я снова снова чувствую его. И стало так легко.
Так чертовски уютно, в этом проходе между встроенным шкафом, и комодом с другой стороны.
Аккуратно подползаю к шкафу и прислоняюсь к нему спиной, запрокидывая голову. Губер умиротворённо спит на моих руках, подёргивая иногда ногой. Жак всё ещё злится и поглядывает на меня из-за угла комода.
Пиздец.
С каких это пор ты стал анализировать движения своего кота?
Крышей совсем поехал?
Более чем уверен, что этому рыжему нахалу глубоко насрать на то, кто спит у тебя на руках. У него одна радость в жизни — поесть и поспать. Ладно, их две.
А какая радость в жизни у меня?
— Вот, держи.
Ах, вот же она, собственной персоной.
Медленно и осторожно высвобождаю правую руку из-под Губера и беру кружку с чаем.
— Чёрный?
Кивает.
— С кусочками апельсина?
Она хмурится, я усмехаюсь.
Поняла, что пошутил. Умница, Прайс.
Задерживаю кружку около рта, пробуя на кончике языка это сочетание.