Я надеюсь, она поняла, что это сарказм.
Хотя…
— Хорошо, — кивает. — Ничего странного не происходило?
— Смотря что ты имеешь в виду, — потираю подбородок, — неудавшийся секс и слёзы считается за странность?
Ох, зря. Зря ты так, блять.
Она вздымает подбородок. Она всегда так делает, когда ей…больно? Обидно? Когда хочет постоять за себя.
Не волнуйся, Джейд, я последний, кто причинит тебе вред.
Хм, звучит как-то блядски фальшиво. Вроде бы и правда, а вроде бы и подсознание на эти мысли лишь ухмыляется.
— Ладно, — поднимаю я ладони в успокаивающем жесте. Непонятно для чего, ведь она спокойна. Как и всегда, держит себя просто великолепно. — Я не знаю…разве что. Вчера приходил какой-то мужик, а потом звонил домашний телефон.
— Ты открыл дверь? — её голос вздрагивает.
— Нет. Мудила-полицейский сказал сидеть тихо и никуда не выходить, — выплевываю я. Одна мысль об этом бревне раздражает меня.
Кажется, её плечи расслабляются, и она опускает руки.
— Что тебе за это будет? — вдруг спрашиваю я.
— За что?
— За то, что ты здесь. Сейчас.
Она пожимает плечами, а мне хочется спросить: «Зачем? Почему?». Но я молчу.
Молчу всегда, когда нужно сказать хоть что-то.
Кажется, что-то для себя решив, она собирается уходить, поэтому снимает со спинки стула своё пальто и перекидывает через руку. Я не хочу, чтобы она уходила, поэтому в следующий момент говорю то, что в принципе не хотел говорить ещё неделю минимум:
— Что значит протокол?
Джейд хмурится, остановившись, так и не сделав второй шаг. Затем её брови ползут вверх.
Да, я тоже охренительно удивлён, что сказал это.
— Что?
— Почему мне это слово кажется таким знакомым, многозначимым?
— Я не…
— Может, после школы я учился где-то? Адвокатом? — предположения полились из меня рекой. Не вздумай выкинуть ещё несколько, идиот.
— Не знаю. Ничего об этом не было написано в твоих документах, — она в смятении.
Ну, что сказать, продолжай, раз начал.
— Я помню, что мой отец готовил меня к чему-то. К чему-то важному. Серьёзному, — всплескиваю я руками. Рассказывать ей об этом оказалось куда проще, чем я себе представлял.
— Как ты…почему вдруг подумал об этом слове? Ты где-то прочитал? — она выглядит заинтересованной. Именно поэтому кидает пальто на стул и делает шаг навстречу мне, скрестив руки на груди.
— Мудила-полицейский вчера запнулся на этом слове. Хотел сказать «инструкции», а начал с «протокола».
С губ Джейд слетает нервный смешок, а затем она тянется рукой к несуществующей пряди волос. Кусает губы, словно о чём-то размышляя, а затем поднимает голову, пожимая плечами.
Бред. Она что-то знает.
Я вижу.
— Джейд?
Она сосредотачивается на моём лице.
— Можешь кое-что сделать?
Некоторое время она размышляет, и я не виню её за это. Кивок.
— Ты можешь узнать хоть что-то о моём отце? Кем он…работал?
Она резко выдыхает, перетаптываясь с ноги на ногу.
— Я не знаю, я ведь…просто социальный работник.
Я опускаю голову, поджав губы. Я бы мог попросить мудилу-бревно-полицейского, но ему я вообще не доверяю. Ладно, придётся разбираться в этом самому.
— Я постараюсь, Остин, — сдаётся мисс Прайс, и поднимает пальто со стула, накидывая его на плечи.
***
До совещания остаётся чуть больше полутора часа, как только я сажусь в такси и отъезжаю от дома Остина. Если учесть, что сегодня будний день, утро, то возможность попасть в пробку в центре Лондона равняется девяносто пяти процентам из ста.
Нервно поправляю пальто и настраиваюсь на очередную встречу с Дэвидом Купером, хоть в глубине души и надеюсь, что встретиться мне с ним не придётся, ведь у него миссия.
Ага, миссия появиться и нагадить мне в душу одним лишь своим присутствием.
Улыбаюсь своим мыслям лишь потому, что воспоминание об этом человеке стало менее болезненным.
Из-за чего? Слёз или поддержки Остина?
Возможно и то, и другое.
Достаю телефон и в который раз поглядываю на время, раздумывая над тем, не позвонить ли мне Гэвину. Сказать ему, что он полный идиот, раз чуть не проговорился про протокол и теперь у нас из-за этого проблемы.
Что я узнаю про его отца? Что я ему скажу?
Ой, знаешь, Остин, твой отец был агентом у нас в штабе, но затем погиб, а ты остался сиротой в свои пятнадцать лет. Ты отучился в Академии три года, а не два, и стал лучшим лишь потому, что потерял семью, как тебе такое?