Но потом всё стало слишком понятно.
Ведь не зря я помнил эти веснушки на её лице, большие карие глаза и морщинки на лбу.
Долбанный идиот, а всё бы могло быть по-другому ещё тогда.
Отряхнув руки, я поднял голову к небу и глубоко вдохнул влажный воздух. Я должен выглядеть убедительным и спокойным. Делать всё то, чему учил меня отец.
Засунув руки в карманы, я направился внутрь здания, останавливаясь у регистрации. Время раннее, именно поэтому здесь находилась всего одна женщина, и без того занятая телефонным разговором.
Подойдя к лифту, я нажал на четвёртый этаж и стал ожидать, когда он прибудет на первый. И каждый раз, когда я имею дело с лифтом, в моей голове лишь одно воспоминание, что заставляет мой член проснуться за сегодняшнее утро уже второй раз.
Первый — её округлая грудь, уткнувшись в которую я проспал всю ночь, и проснулся в той же позе. И если бы Прайс не спала, я бы обязательно с этим что-то сделал.
Двери лифта открываются, и я захожу внутрь, следя за меняющимися цифрами этажей на панели. Если его всё ещё не будет на месте, мне придётся расположиться где-нибудь на лестничной клетке, дабы не попасть на камеру.
Двери лифта открываются на четвёртом этаже, и я выскальзываю вместе с двумя медсёстрами, что удачно идут впереди. Прохожу мимо двух первых дверей и останавливаюсь возле третьей, схватившись за ручку.
Открыто.
— Остин? — удивлению Уильяма нет предела.
Тихо прикрыв дверь и повернув замок, я полностью оборачиваюсь к нему и ослабляю свой галстук, что с недавнего времени стал раздражать.
— Как поживаешь? — спрашиваю я, опустившись в кресло.
— Замечательно. Я бы спросил у тебя тоже самое, но на языке вертится совсем другой вопрос.
Я киваю и гляжу куда-то сквозь него, прислушиваясь к шагам в коридоре. Затем перевожу взгляд на Уильяма и произношу:
— Мне нужно её личное дело.
Уточнять не приходится. Уильям знает, о ком идёт речь, поэтому тут же кивает, но рыться в своих папках не спешит.
— Могу я спросить, зачем?
— Я хочу знать точное время её смерти, — мой голос отчего-то стал ниже на октаву.
Он кивает, поняв, что большего из меня не выпытать.
— Чарльз знает, что ты здесь?
— Если бы Чарльз знал, стал бы я приходить сюда и спрашивать тебя лично? — вздымаю одну бровь.
— Верно, — кивает тот.
Он встает из-за стола и направляется к шкафу у голубой стены. Одним движением руки открывает стеклянную дверцу и достает оттуда несколько папок. Эти несколько папок — люди, что когда-то работали на нашу организацию и оказались мертвы.
Где-то там мой отец.
От этой мысли по спине пробегается холодок, и я сжимаю руки в кулаки, глядя куда-то в поверхность деревянного стола. Туда, где оказывается та самая стопка папок.
Уильям аккуратно перебирает каждую, а затем останавливается и протягивает мне исхудалое личное дело Элизабет Конни Питерс. Ей было всего двадцать шесть, именно поэтому в её папке находилось всего три листа.
Первый об анализах при устройстве на работу. Второй о попытках забеременеть и о том, что могло этому препятствовать.
Забеременеть?
У меня совсем вылетело это из головы. Ведь мы…и вправду хотели ребенка.
А третий…
А третий о том, что ей в затылок пустили пулю.
Несколько снимков с места гибели. Её окровавленное тело, спутанные блондинистые локоны в запёкшейся крови и дата смерти:
Тринадцатого апреля две тысячи двадцатого года.
Время смерти: 00:03.
Захлопываю папку, прежде чем смогу что-то еще понять или прочитать, и замираю, словно сам только что получил пулю в затылок. Перед глазами пробегает знакомая картина, только я чувствую себя моложе. Да, определенно, это было несколько лет назад.
Брудствуд сует мне какую-то папку, и я беру её трясущимися руками, глядя на снимки своего мёртвого отца.
Поднимаю голову и вновь открываю папку Элизабет на последней странице, где находятся снимки. Кладу её на стол и тяну на себя все остальные личные дела, пытаясь найти своего отца. Долго мучиться не приходится, поэтому, открыв её на последней странице, замираю, глядя на окровавленный затылок отца, с заметной дырой.
— Кто это сделал?
— Виктор Бишоп.