Съёмная квартирка, назначенная для сегодняшнего сборища, была типичным студенческим обиталищем тех, кто не имел богатых родителей. Кирпичная хрущёвка старой застройки, пятый этаж под самой крышей. Единственная узкая и длинная комната, в одном углу старая сетчатая железная кровать, напротив утлый видавший виды диванчик с серенькой потёртой обивкой. Зато ванна с претензией на дорогую отделку, выложена плитками фальшивого мрамора. Тимофей приехал одним из первых, сунул незнакомой девушке пакет — по традиции каждый приходящий что-то приносил на стол — а сам ушёл в комнату. Хотелось успеть перевести дух и собраться с мыслями, поэтому он не стал присоединяться к небольшому кружку студентов, уже расположившихся на диване и чего-то обсуждавших, а подошёл к окну — балкон выходил на кухню и из комнаты смотреть не мешал.
Окно глядело на юго-запад, и солнце светило прямо в него. По тёплому широкому железному карнизу, ничуть не пугаясь смотревшего из-за стекла человека, страстно воркуя, топотались жирные сизые голуби. Разве что жадным заинтересованно-гастрономическим взглядом поглядывали на стоявшие на подоконнике пышные цветы в простеньких пластиковых горшках. Прозрачные в подступающих ранних осенних сумерках на белёсом небе чуть вдалеке рисовались как из тёмной бумаги вырезанные купола свежеотстроенной церкви — таких понавтыкали по всему городу, шумно воюя с наследием советского атеизма. Правее чернели трубы ТЭЦ, и сверкала стёклами девятиэтажка, тоже какая-то ненастоящая, будто призрачная. Тимофей вздрогнул и торопливо прогнал опасные мысли. Нельзя, сейчас он должен быть шумным и весёлым.
Чтобы окончательно сбросить ненужные мысли и настроиться на разговор, Тимофей повернулся и перенёс взгляд обратно в комнату. Рядом с диваном уже стояло в виде импровизированного столика несколько табуреток, полных всякой всячины, и красовалась бутылка неплохого вина — по негласной договорённости ничего крепче приносить было нельзя. И конечно же, вовсю разгорался очередной спор.
— Это во времена всяких Белинских и Чернышевских решались разные вселенские вопросы. Ну, помнишь там… ну, вот вопросы эстетики: искусство для искусства, человек — венец эволюции, все люди братья. Отсюда и всякие утописты вроде этого, как его?
— Ленина, — подсказал Тимофей, гадая: вспомнит оратор, кто это такой — или нет. — Был такой философ сто лет назад.
— Э… знакомая фамилия…
— Один из величайших социалистов-утопистов, сейчас, к сожалению, забытый. Но старые издания ещё можно найти, думаю, — продолжал издеваться Тимофей.
— Спасибо, поищу. Но с другой стороны жизнь подвинулась, поэтому все эти теории и отошли в прошлое. Собственно, и тогда за этой принципиальной стороной, как всегда, скрывалась также практика вещей, но теперь жизнь продвинулась далеко вперёд, как и техника. Мы стали более прагматичны, теперь идёт решение не абстрактных, а жизненно-важных разных политических, экономических вопросов. В Европе и в США теории там известные… У нас же должна устанавливаться своя собственная точка зрения, но при этом мы не должны отставать от мировых тенденций.
— А кружок Зиновьева к каким относится?
— Это уже другая разновидность. Они, видишь, идут поперёк течения, взяли свою собственную точку приложения. Они отрицают неизбежность событий восемьдесят пятого года, как и отрицают, что коммунисты со своей попыткой приравнять крепостного по своей природе человека к свободному, фактически построили колосс на глиняных ногах. И никакое отрицание Запада им не поможет.
Тут в комнату заглянул ещё один студент, тот самый, кого ждал Тимофей. И сразу же Станислав вступил в спор:
— Ты ещё скажи, что раз они отрицают Запад — они те же славянофилы?
— В сущности, видишь ли… есть разница… Настоящие славянофилы считают, что у нас есть такие формы общежития, к которым именно и должен стремиться остальной мир, тот же Запад. И вот с этой точки зрения и говорят они: к чему же излишние страдания и ломка, когда ячейка мировой формулы уже имеется у нас?
— Это община? Коллектив?
— Да.
— И ты так уверен, что европейцы со своим культом индивидуализма радостно поддержат идею «коллектив выше личности»? — продолжал Станислав. — Не слишком ли наивно?
— Одно другого не отрицает, — вдохновенно настаивал оппонент. — Образованный человек всегда индивидуалист, но он поведёт за собой массу, которая станет его опорой. Вот так и у нас: грамотное разделение на таких, как мы — и крепостное население. Образованные и понимающие люди, которых обязательно поддержит остальная масса. Надо только правильно сформулировать вектор приложения сил.