Бринк пощупал ее запястье, провел пальцем вдоль худой руки, обтянутым резиной большим пальцем отскреб в сторону порошок на локтевом сгибе, там, где, как ему показалось, он заметил изменение цвета кожных покровов. Затем снова потер. Ага, вот здесь, на срединной локтевой вене, — первые признаки бубона, подумал он и наклонился ниже. Впрочем, нет, лишь воспаление, а в его центре уплотнение, как после инъекции. Женщине был сделан укол.
Бринк вернулся к первому трупу и тоже очистил от порошка локтевой сгиб. Как он и ожидал, на нем обнаружилось несколько точек от уколов.
— Что-нибудь нашел, Фрэнк? — спросил стоявший позади него Чайлдесс.
Бринк внимательно присмотрелся к едва заметным точкам на локтевом сгибе.
— Нет, я просто ищу бубоны, — ответил он, отрывая взгляд. Чайлдесс на какой-то миг вопросительно посмотрел ему в глаза, затем кивнул.
— А где остальные? — поинтересовался Бринк. Ему нужно было посмотреть локти их всех.
— В грузовике. Видите ли, мы не хотели вносить их в здание… — пояснил Холден, но так и не закончил фразы. — Мы решили, что будет лучше оставить их там.
В голосе его слышались стыдливые нотки.
Бринк посмотрел на часы. Неизвестно, сколько времени они пролежали в грузовике, тем более, сколько из этого — мертвыми. К тому же день был жаркий.
— Мне нужно на них взглянуть, — сказал он и попросил маску и фонарик. Холден кивнул и повел за собой по длинному коридору, а затем вверх по короткой лестнице. Они вышли из здания больницы через боковой вход, к которому обычно подъезжали катафалки. На дальнем конце небольшого, посыпанного гравием пятачка стоял грузовик. Его высокий капот четко вырисовывался на фоне лунного света.
Когда до грузовика оставалось метра три, исходивший из него запашок просочился под маску, однако Бринк подошел ближе и откинул брезентовый полог. Ему в ноздри тотчас ударило тошнотворное зловоние, а когда он выдохнул, то ощутил его привкус даже на языке. Только Чайлдесс рискнул подойти ближе, однако он неожиданно согнулся пополам, и его вывернуло наизнанку. Рвота забрызгала гравий, его ботинки и даже отвороты брюк. К горлу Бринка тоже подкатился комок, однако он сглотнул его — еще и еще раз — и вскарабкался на борт грузовика. Брезентовый полог встал на место, и он оказался в закрытом пространстве.
Бринк поводил фонариком и увидел сваленные грудой тела. Господи, ну и зрелище! «Нет, это выше моих сил», — подумал он, отгоняя мух, которые нехотя поднялись в воздух с полуразложившихся трупов.
Тем не менее он заставил себя присмотреться внимательнее. На левой стороне груди каждой рубашки, каждого платья была пришита желтая звезда. Он всмотрелся в лицо одной девочки — на вид лет десяти — в обрамлении перепутанных темных волос, на подбородке у которой засохло некое подобие красно-розовой бородки. Взгляд мертвых, остекленевших глаз был устремлен куда-то в брезентовый потолок. В тусклом свете фонарика лица всех казались темными — некоторые были синеватыми, другие — скорее фиолетовыми, один или два — почти черными. То ли по причине чумы в результате отказа дыхательной системы, то ли вследствие разложения. Этого он не мог сказать.
«Боже, избавь меня от этого ужаса!»
Перед мысленным взором Бринка всплыл Портон-Даун с его низкими кирпичными строениями, чьи помещения были забиты пробирками, колбами и чашками Петри. Там он не раз рассматривал возбудителя, Pasteurella pestis, в микроскоп — ее похожую на булавку форму было невозможно не узнать. Но он ни разу не соотносил возбудителя с его жертвой. Одно дело препарат под стеклышком микроскопа, и другое дело реальный человек, как правило, уже мертвый. Даже та девочка в Дакаре, когда он в последний раз видел ее, была уже нежива.
Боже, как он был глуп! Да что там, мы все глупцы, все до единого. Думается, Чайлдесс это тоже понимал!
Затем, потому что он не мог думать ни о чем другом, Бринк приподнял подол ближайшего к нему платья и, посветив фонариком, поискал бубоны. Ничего, даже малейших признаков. Тогда Бринк перевел луч фонарика на шею. Здесь кожа была не то грязной, не то просто фиолетовой, однако никаких шишек, никаких более темных пятен. Он приподнял руку мертвой женщины и, повернув к себе локтевым сгибом, почти вплотную поднес к руке фонарик. И здесь ничего.
Опустившись на четвереньки, он двинулся от одной женщины к другой, задирая на них юбки, как какой-то похабник. Чисто. Везде чисто. Затем он поискал у них на локтевом сгибе следы уколов и тотчас нашел — у пяти человек. Детей он трогать не стал. Не нашел в себе сил тревожить несчастные детские тела.