— Будь прокляты эти евреи! Это они заразили меня. Я помог им выйти из грузовика, и старая карга обхватила меня за шею рукой и дыхнула прямо мне в лицо. Вот зараза. Это все из-за нее!
— Они сказали вам, откуда они взялись? — спросил Бринк. Лихорадка, которая била Клаветта, — отнюдь не единственный симптом. Его трясло. Рвало. У него боли в животе. Его мучил кашель. А еще от него исходил смрад. Нет, не запах рвоты, а как будто он гнил изнутри, и теперь эти миазмы гниения выходили наружу. Этот запах чем-то напоминал запах сыра. Гангрена?
— Если ты врач, то вылечи меня, — прохрипел Клаветт.
Услышав такую просьбу, Уикенс презрительно фыркнул. Бринк не сводил с умирающего глаз.
— Не могу, у меня нет лекарств, — честно признался он. Две последние таблетки сульфадиазина, которые лежат у него в кармане, Клаветта не спасут.
— Твой отец тоже болен? — спросил Клаветт, глядя красными глазами на Аликс.
— Да, — тихо сказала она.
— Отлично, — пробормотал Клаветт, — отлично.
Отхаркнув длинную струю водянистой мокроты, он затем размазал ее по старым вельветовым штанам.
— А Тардифф? С ним что? Он часом не?..
— Умер, — ответил Бринк.
— Говорил я Клоду: не связывайся с этими евреями. И теперь вот что произошло, — еле слышно прошептал Клаветт, и на какой-то миг Бринк решил, что он потерял сознание.
— Клаветт! — гаркнул Уикенс, и больной приоткрыл веки. Свет фонарика бил ему прямо в глаза. Клаветт прищурился и поводил рядом с собой рукой, как будто пытался что-то нащупать. — Что сказали евреи? — потребовал Уикенс. — Живо отвечай.
Клаветт снова сплюнул. На этот раз мокрота была красной.
— Матерь Божья, смилуйся!.. — простонал он и передернулся.
— Клаветт.
Больной дернул головой и приоткрыл глаза.
— Бутон, ты сука, — бросил он в адрес Аликс. — Ну почему ты просто не пристрелила нас? Так было бы куда милосерднее. А вместо этого ты… Посмотри, что ты натворила.
Бринк посмотрел на Аликс. Ты застыла с каменным лицом.
— Клаветт, откуда взялись евреи? — спросил Уикенс.
— Евреи? Ах да, евреи! — Клаветт кашлянул и простонал, словно раненое животное. — Один…
— Кто один? — уточнил Уикенс.
— Он… — начала было Аликс.
— Разбудите его, — рявкнул Уикенс.
Бринк повернулся к англичанину. В лицо ему тотчас ударил луч фонарика, и он поспешил поднести к глазам ладонь.
— Он ничего не знает.
— Черт, — буркнул Уикенс и выключил фонарик. — Напрасная трата времени, — добавил он и, шагнув к больному, вытянул руку с зажатым в ней револьвером, вперед. Было слышно, как щелкнул затвор.
— Что вы делаете? — крикнул Бринк и шагнул к англичанину.
— Если ему нечего нам сказать, то я его пристрелю. Так будет лучше. После этого я пойду в другой город и разыщу там другого доктора, которого затем приведу к Сэму. Вот что я делаю, — с этими словами Уикенс наставил ствол «веблея» на Клаветта. Расстояние между виском и дулом было не больше фута.
— Не имеете права…
— У меня приказ, доктор, приказ от самых верхов, — шепотом ответил Уикенс, как будто разговаривал не с Бринком, а сам с собой. — Это единственный верный способ остановить заразу. Разве не так?
— Уикенс, не смейте!
Бринк подумал было, что англичанин блефует, но в следующий миг холодное дуло уже коснулось виска больного.
Уикенс стоял спиной к нему и потому не заметил, как Бринк сделал резкое движение. Он ударил Уикенса в шею, чуть выше того места, где позвоночник встречается с плечом. Англичанин пошатнулся и выронил револьвер. «Веблей» отлетел куда-то в темноту, а его владелец повалился прямо на больного в углу, и оба на пару секунд превратились в одну груду.
Бринк стоял, сжав кулаки. Его дыхание было почти таким же надрывным, что и у больного Клаветта. Аликс отошла, чтобы поднять с пола револьвер, а когда вернулась, не говоря ни слова, отдала его Бринку. Рукоятка была влажной.
Наконец Уикенс сумел отползти от больного и сел, привалившись спиной к стене.
— Никто ни в кого не стреляет, черт побери, — прохрипел Бринк.
Солдаты свалили в кучу стулья, скрипучий диван и скатали в дальнем углу ковер, который притащили сюда, когда устраивали в этом доме командный пункт роты. На шатком столике стояла рация, шифровальная машина в деревянном корпусе и черный телефонный коммутатор. На другом столе, который, судя по его замасленной столешнице, когда-то стоял в чьей-то кухне, были разложены карты. Рядом с окном расположилась нетопленная железная печка, а на ней — граммофон. В помещении стоял дух немытых тел и капусты, хороший мужской дух, и из граммофона доносился хрипловатый голос Эдит Пиаф, исполнявшей песню «Аккордеонист». Это была хорошая песня.