– Я сейчас спущусь, – произносит он, но тут ему приходит в голову: у него нет ничего, что он мог бы внести в общий котел. Сегодня он получил приглашение поужинать с семьей Мэнгана впервые. Собственно говоря, до сих пор он даже не замечал, чтобы они собирались вместе на завтрак, обед или ужин. Дети то и дело пробегали мимо него, жуя фрукты или хлеб, но он ничего не знал о том, как питаются взрослые. Сам он купил немного хлеба и сыра, которые держит в жестяном поставце вместе с несколькими банками консервов, хотя до сих пор ему чаще всего просто не особенно хотелось есть. Было слишком жарко, к тому же он слишком занят, устраиваясь на новом месте. Так что ему хватало чая и печенья. Хорошо еще, что сейчас, когда его пригласили на ужин, ему не надо специально переодеваться.
На первом этаже царит счастливый семейный бедлам – взрослые и дети тесно сидят за кухонным столом, пес виляет хвостом и лает, требуя своей доли еды, а Джейн половником накладывает рагу, в котором слишком много моркови, в разномастные миски.
– Близнецы, – говорит она, на мгновение перестав раскладывать рагу по мискам, – будьте умницами, выведите Георга в сад. От него такой шум.
Мальчики выволакивают пса из кухни. Один из них поворачивается к Брэму и объясняет:
– Мы назвали его в честь короля!
Гудрун пожимает плечами и вставляет:
– Мэнгану нравится отдавать приказы монарху.
– Присоединяйся к нам, Брэм из Йоркшира! – восклицает Мэнган, маня его рукой. – Не мешкай на пороге, не то голодные орды сожрут твой ужин.
– В рагу все-таки есть немного мяса, – заверяет Джейн, – хотя, боюсь, кусочкам курицы в нем отнюдь не тесно.
Брэм занимает место на шатком табурете рядом с Фридомом.
Как странно они живут. Им надо кормить столько ртов, а денег на еду так мало. И все же они приняли меня, хотя я для них и обуза. Я должен доказать им: я не такой, как те, кто жил здесь до меня. Я должен пробить себе дорогу и отплатить им за доброту. И за их веру в меня.
Дневная жара еще не успела проникнуть за толстые стены дома номер один на площади Фицрой, и температура в малой гостиной достаточно комфортна. Я продолжаю сидеть здесь с мамой и после завтрака, пытаясь уговорить ее выйти за пределы дома, но она противится даже идее погулять по Риджент-парку. Я хочу соблазнить ее предложением отправиться в розарий, но она утверждает, что сейчас уже слишком поздно для роз и что она не хочет смотреть, как они вянут и умирают. После похорон герцога она мало-помалу становится все более апатичной, и я уже начинаю бояться за ее здоровье. Хотела бы я, чтобы мое магическое искусство могло хоть как-то облегчить ее страдания, но, к сожалению, никакая магия на свете не может изгнать боль из скорбящего сердца.
Уизерс стучит в дверь гостиной и открывает ее.
– Прибыл виконт Харкурт, миледи, – объявляет он, обращаясь к маме.
– Проводите его сюда, Уизерс, – говорит мама, наконец-то проявляя хоть какой-то интерес к тому, что происходит вокруг. Похоже, мой предстоящий брак – это единственный предмет, который вызывает у нее пусть слабое, но воодушевление.
Льюис, как всегда, наполняет небольшую гостиную своими энергией и целеустремленностью. Он здоровается с нами со свойственным ему непринужденным очарованием и даже ухитряется вызвать на губах моей матушки улыбку. Но после пятнадцати минут пустой болтовни, во время которой мама только и делает, что сплетничает о том, кто на ком женится и кто за кого выходит замуж, я не выдерживаю.
– Сегодня слишком погожий день, чтобы оставаться дома, – заявляю я, вставая. – Льюис, ты не хотел бы посидеть в саду?
– Да, конечно, и надеюсь, мне удастся уговорить леди Аннабель присоединиться к нам.
Как будто матушка захочет испортить тебе такой удобный момент остаться со мною наедине. Уверена, она откажется.
– О нет. – Мама, снова превратившись в слабую и немощную вдову, бессильно откидывается на подушки дивана. – Я лучше останусь здесь, в прохладе. А вы, молодые люди, идите. Ну же, давайте, я настаиваю.
Воздух в саду все еще по-утреннему свеж, хотя солнце светит ярко, а на голубом небе нет ни облачка. На тщательно ухоженных клумбах спокойно цветут нежные белые лилии и гвоздики, но оранжевые лепестки тигровых лилий словно горят на солнце, и мне кажется, будто я слышу, как синие цветы гигантского цеанотуса, оплетающего южную стену сада, поют. Я веду Льюиса по узкой, усыпанной гравием дорожке, потом мы с ним поднимаемся по широким каменным ступеням, проходим мимо прудика, в середине которого тихо журчит фонтан, и, наконец, добираемся до мощеного уголка, где стоят стол и стулья из кованого железа. Кто-то из слуг предусмотрительно раскрыл находящийся тут зонтик от солнца, так что стол и стулья накрывает тень. Здесь на теплых камнях, нежась на солнце, растянулся Яго. Проходя мимо него, я наклоняюсь, чтобы погладить его, и мне почти кажется, что на солнцепеке раскалилась даже его блестящая шерсть.