— Будь здрав, мил человек…
Мужичонка медленно склонил голову, промолчав в ответ. Шарап, корча из себя приветливого весельчака, оживленно сказал:
— Меня Шарапом кличут, а тебя как прозывают?
Мужичок помолчал, потом все же сказал:
— А меня Выдрой прозвали…
Звяга вдруг поднялся, и, накинув шубу, вышел во двор. Стряпуха с поварни принесла кружки с горячим медом, все оживились. Пока грелись с дороги медом, бабы натащили полный стол снеди. Шарап принялся за горячие, наваристые щи, когда вернулся Звяга, сел рядом, принялся прихлебывать еще не остывший мед из своей кружки, прикрываясь кружкой, тихо проговорил:
— Нигде ни саней, ни верхового коня. Да и кто ж зимой путешествует верхами?..
Шарап раздумчиво протянул:
— Можа лазутчик Рюриков?..
— Хорошо бы… — обронил Звяга. — Только чую я, не лазутчик это… Чай сам тать… Поди, ватага у них маленькая, а купцы большими обозами ходят; на нас нацеливаются. Щас если не исчезнет, а завалится спать, значит, простой путник…
Батута, отогревшийся и от того оживший, встрял:
— Об чем шепчетесь? Будто тати…
Шарап проворчал, умеряя до самой малости свой густой голос:
— Мы то уже не тати, а почитай мирные купцы, так что, за нами тати уже начали охотиться…
Батута вскинулся, рука его дернулась к мечу, Звяга предостерегающе ухватил его руку под столом, сжал, Шарап продолжал, не торопясь хлебая щи, между ложками:
— Мужичка видел? Когда мы вошли, он уже тут сидел?
— Ну, сидел… — недоумевающе протянул Батута.
— А на дворе ни саней, ни лошади верховой нету, а человечек явно не работник тутошний…Ну, соображай?..
— Доглядчик татей лесных? — Батута едва сдержал горестный вздох.
— Ты тихо! — предостерегающе зашипел Звяга. — Сделаем вид, будто ни о чем не догадываемся…
— А для чего?
— А для того, — выговорил Шарап, — дневать здесь будем, купеческий обоз будем ждать…
— А если прямо тут, на постоялом дворе попытаются нас ограбить?
Шарап ухмыльнулся, свысока глянув на Батуту:
— Эх, ты, лучший мастер киевский, а таких мелочей не ведаешь… Ты видел, что кругом глушь, до ближайшего селения верст двадцать будет…
— Ну и что?.. — недоумевающе пробормотал Батута.
— А то! В доле с татями хозяин! Не будут они на нас тут нападать, поджидать будут где-нибудь впереди.
Батута все еще на что-то надеялся, протянул нерешительно:
— Может это просто смерд из ближайшего селения? Припозднился…
Шарап покосился на Батуту, выговорил, будто малому несмышленышу:
— Сказано тебе, до ближайшего селения верст двадцать… И стал бы смерд зимой топать двадцать верст пешком; наверняка лошадку бы запряг…
Хозяин вертелся вокруг стола, и все приговаривал:
— Кушайте, кушайте, гости дорогие. Постояльцам завсегда рады. А чего кольчуги-то не сняли? У нас тут спокойно…
Шарап протянул:
— Щас наедимся, согреемся, да и поснимаем кольчуги-то. Куда торопиться? Мы ж привычные; все лето на киевских заборолах кольчуг не снимали…
Два работника внесли огромный жбан, хозяин сам, суетясь выше меры, вытащил пробку, принялся разливать, да не по кружкам, а по ковшам — по горнице, перебивая все запахи, потянулся медовый аромат. Шарап со Звягой понимающе переглянулись, но ковши приняли, Батута, было, принялся отнекиваться, но Звяга под столом наступил ему на ногу. Ни о чем не подозревающий тугодумный Ярец уже выхлебал весь ковш, молодецки крякнул, рявкнул на всю горницу:
— Добрый мед! Давно такого не пивал!
Шарап, краем глаза следивший за Выдрой, вдруг заметил, что тот исчез. Протягивая хозяину ковш, Шарап глянул из-за плеча на дверь, Выдра, — ну, истинно выдра! — уже выскальзывал за дверь, держа полушубок в охапке. Хозяин наливал в ковш мед, но Шарап вдруг перевернул его, рявкнул:
— Хорош пировать! — схватив хозяина за проем меховой безрукавки, Шарап притянул его к себе, и грозно прорычал: — Што, тать побежал к сообщникам про нас доносить? Ты в доле? Здесь на нас не нападут?
Хозяин заверещал:
— Побойся Бога, нехристь! Да нешто я без креста, невинные души губить…
Шарап поднес к его носу кулачище, сказал веско:
— Я вот этим кулаком быка с ног сшибаю, так што станет с твоей цыплячьей шеей, если я по ней щас со всего маху двину?
Заворожено глядя на костистый кулачище, с характерными мозолями на указательном и большом перстах от рукояти меча, хозяин возопил:
— В четырех верстах будут поджидать! Я не в доле! Только за то, чтоб постоялый двор мой не спалили!
Чтобы дожать хозяина, Звяга примирительно проговорил:
— Шарап, может, не надо его убивать? Похоже, не соврал…
Шарап упрямо сдвинул брови, проворчал:
— А мне сдается, што врет, как сивый мерин… И засада сидит не в четырех верстах, а в двух, или трех…
— Не вру! Вот те крест! — и хозяин принялся истово креститься.
Шарап принялся медленно отводить кулачище, будто примериваясь заехать хозяину по загривку, при этом задумчиво говоря:
— Сдается мне, что ты вовсе и не крещен, коли так поспешно именем Христа клянешься…
— Вот! Вот крест! — хозяин рванул рубаху на груди, достал позеленевший медный крест с ладонь размером.
Шарап ухмыльнулся:
— Гляди-ка, какой крест навесил… Думаешь, твой Бог простит тебя за твои душегубства, коли такую тяжесть на шее носишь?
Хозяин, видя что немедленной расправы может и не последовать, плаксиво проныл:
— А ты поживи тут, когда до ближайшего жилья двадцать верст, а вбок от реки — и вовсе сотня…
Шарап, не отпуская его, опустил кулак, спросил:
— Сколько их?
— Да с дюжину всего! — воспрянув духом, радостно воскликнул хозяин.
— Опять врешь, — с сожалением вздохнул Шарап и замахнулся кулаком.
От чего ноги хозяина ослабли в коленях, и он рухнул на колени, громко стукнув о половицы, заорал благим матом:
— Да не вру я! Было б их больше, они б на купеческие обозы нападали! То остатки большой ватаги! Они под Москвой шалили, да воевода выследил их, больше половины ватаги гридни порубили, а эти в глушь ушли…
Звяга проговорил:
— Похоже, не врет… Дюжине татей, и точно, купеческий обоз не по зубам…
— Ладно, — Шарап отпустил хозяина, облокотился о стол, проговорил медленно: — Што делать то будем? С одной стороны — по три на каждого, это вроде как не сурьезно, а с другой стороны — вдруг среди них хорошие стрельцы имеются, из засады нас и постреляют?
Звяга спросил насмешливо:
— Где ж среди татей ты хороших стрельцов видел?
— Ну, ты, например… — равнодушно обронил Шарап.
— Я ж не тать! — изумленно вскричал Звяга. — Половцев грабить — вовсе и не татьба…
— А с третьей стороны, — продолжал тянуть Шарап, — были б у них хорошие стрельцы — они б и на купеческие обозы решались нападать…
Притихшие и перепуганные женщины потихоньку увели детей в светелку, и шепотом переговариваясь, укладывали спать на полу вповалку. Батута прикрыл дверь, сказал, умеряя голос до шепота:
— Пущай малые спят… Мы-то, как ночевать будем?
Огарок с Прибытком, и старшие сыновья Шарапа и Звяги сидели тихонько у другого конца стола, поглядывали на старших. Оглядев их, Шарап проговорил:
— Укладывайтесь тут, в горнице, и спите по очереди, приглядывайте за хозяином. А мы уж на воздух… — прихватив тулуп, Шарап пошел к двери, остальные потянулись за ним.
Когда разобрались по саням, укутались в тулупы, Шарап проговорил тихим голосом, в морозном воздухе разнесшимся по всему двору:
— Первую стражу Батута стоит, вторую Звяга, ну, а самую опасную — я стою. Все, спим! А ты Батута, смотри, не засни — они могут и через тын перелезть, да и порезать нас сонных.
У Шарапа со Звягой за полтора десятка лет татьбы в степях половецких выработалось особое чутье на опасность; даже среди глухой ночи, с приближением опасности, вдруг внутри что-то тренькало, вроде как тетива, когда охотник на охоте напарнику сигнал подает. Но в эту ночь проспали спокойно, Шарап проснулся сам, когда приспело время менять Звягу. Звяга, будто улитка, втянул голову в пышный ворот тулупа, и вскоре оттуда понеслось тихое похрапывание. Как ни старался Звяга отучиться храпеть во сне, но не храпел он только во время походов в поля половецкие, дома храпел потихоньку. Шарап поднялся повыше, оперся спиной о передок саней, оглядел двор, синий в свете полной луны. Кони спали тут же у коновязи. Шарап обеспокоено пригляделся; лежа на снегу, конь запросто может застудить легкие. Но, нет, кони тоже не дураки — улеглись на остатках сена.