Но чтобы запросто сесть напротив за стол, без всякого волнения, замешательства и смятения, лишь раскрыв широко глаза, как это сделали Налётовы, слушать странницу, будто вернувшегося из отпуска или командировки человека, — это, знаете ли, неожиданно. К ним что, каждую субботу пришельцы с гастролями заскакивают? Или они не поняли, с кем имеют дело? Вроде бы, все слова сказаны, исходники озвучены — сидят, смотрят, внимательно слушают: инженер — напряжённо и настороженно, младший — вдохновенно.
— Моё поколение, — осторожно произнесла Стрешнева, словно пробуя ногой тонкий лёд, — называют зуммерами, от английского слова zoom — приближать или увеличивать…
— Будущее находится под влиянием англосаксонской культуры? — уточнил инженер.
— Больше, чем хотелось бы, — недовольно пробормотала Вася.
— А как называются другие поколения? — живо поинтересовался Петя.
— Бумеры, альфы, миллениалы… Всех и не упомню, — пожала плечами девушка.
— И что же вы увеличиваете и приближаете? — опять подал голос инженер.
— Говорят, что наше поколение — конструкторы будущего. Утверждают, что мы гораздо более чуткие, неравнодушные, чем все предыдущие… Хотя, я такого не вижу. Пофигисты и гедонисты — этого не отнять…
— Самокритично, — усмехнулся Налётов. — А ваши родители, Василиса Георгиевна, что с ними? Где они?
— Мои родители… — Вася запнулась. В её памяти навсегда сохранился образ старого родительского дома на окраине маленького шахтёрского посёлка у Азовского моря. После развала СССР всё выглядело по-сиротски. Зато родной угол, совсем небольшой и непрезентабельный, находился в самом центре орехово-миндального сада в окружении буйных кустов сирени, в стратегически важном месте: под ним проходил резервный ствол учебной шахты, где отец Васи оборудовал свою лабораторию.
Это было уютное место, где каждый уголок хранил тепло и любовь семьи. Особенно дорога ей была та часть дома, где располагалась огромная отцовская библиотека. Высокие стеллажи, уставленные книгами до самого потолка, создавали уникальную атмосферу непознанного. Между ними можно было заблудиться, как в лабиринте, и каждый раз находить что-то новое. Василиса любила прятаться между полок, представляя себя исследователем неведомых миров.
Главным владельцем этого богатства был её отец. Она сохранила его в памяти высоким, немного сутулым от постоянной сидячей работы, с живыми и добрыми глазами, которые при взгляде на Васю излучали особо тёплый, внутренний свет. У него были густые, тёмные волосы с проседью, которые он постоянно откидывал со лба, когда погружался в работу. Пальцы Василисы хорошо помнили жёсткую, волнистую отцовскую шевелюру, аккуратно зачёсанную назад. Лицо, обрамлённое лёгкой седой небритостью, за работой выглядело отрешённым, ведь мыслями он блуждал где-то совсем далеко, перенося на бумагу лишь результат своих научных путешествий. Но стоило ему заметить дочь, как черты лица Стрешнева смягчались и появлялась тёплая, немного застенчивая улыбка.
Василиса часто заходила в библиотеку, когда отец работал. Он сидел за своим портативным Asusoм, между принтером и горой книг с разноцветными закладками, весь не от мира сего. Его пальцы летали по клавиатуре или шуршали по страницам, а глаза скользили по экрану, читая формулы и графики. Но даже в эти моменты он находил время для дочери — отрывался от работы, чтобы её обнять, чмокнуть в щёку и пошутить, а потом мягко, но настойчиво выпроводить, дабы не отвлекала и дала возможность сосредоточиться. А мама — её строгая, но всё понимающая мама брала Василису за ручку и отвлекала какими-то другими делами.
В этих воспоминаниях домик, затерянный на просторах Донбасса, навсегда остался для Стрешневой местом, где царили любовь и взаимопонимание, а образ отца, сидящего среди книг, — символом мудрости, преданности своему делу и безграничной отцовской любви.
Прошло уже десять лет с того момента, когда Василиса потеряла родителей, а лицо отца осталось в памяти четким и ярким. Стоило прикрыть глаза, вспоминая детство, как перед Васей возникал загорелый анфас с аккуратно подстриженной бородой и усами, придававшими облику особый шарм и выразительность. За этой ухоженностью скрывался старый рваный шрам на подбородке, о существовании которого знали только близкие друзья и родственники.