В Севастопольской Аполлоновке всего две улицы — Пляжная и Причальная, и один переулок — Яличный. Поэтому Ахиллес, Силантьич и Аграфена Осиповна по-любому приходились друг другу соседями. Её жилище находилось совсем неподалёку. Однако отдельный, изолированный вход с причала к дому яличника и глухая стена здания, отгораживающая двор от слободки, создавали иллюзию уединённой хижины отшельника.
В другое время Васе было бы интересно посмотреть на быт моряка императорского черноморского флота, она бы с любопытством озиралась по сторонам, но сейчас всё её внимание сосредоточилось на летнем очаге с чугунным казаном, за которым копошился, подкладывая дровишки, Даниил Мирский собственной персоной.
Василиса обратила внимание, насколько он не был похож на себя самого недельной давности. Госпиталь — не в счёт, там внешность у человека вообще отсутствует: её заменяет инвалидная маска в больничном антураже, но она сразу же трансформируется при возвращении к здоровому образу жизни.
Даже если исключить госпитальные приключения, Мирский кардинально преобразился. Вместо брендовых шмоток, призванных вызывать зависть всех девиц континента, он был одет в тельняшку с чужого плеча и просторные парусиновые штаны, подвернутые до колен.
— Здравствуй, Даниил, — тихо произнесла Вася, спрятав за спину руки, мешавшие почему-то началу разговора.
— Привет, Лисси, — севшим голосом ответил Мирский, бросив на землю чурбачок, который намеревался разрубить.
Дэн тоже был удивлён, ведь Василиса предстала перед ним в совершенно новом образе. Он видел её пацанкой в джинсах и майке, в роли аристократки на съёмочной площадке и в одежде сестры милосердия — в госпитале, но то был маскарад, и Мирский не фиксировал внимание на театральных метаморфозах. Сейчас перед ним стояла юная девушка в длинном, шёлковом, струящемся по фигуре платье, с растрёпанной шевелюрой и глазами, в которых не было ни дерзкого вызова, ни снисходительной иронии, а только участие и надежда… Да-да, именно надежда на то, что он мог знать неведомое ей самой.
Рядом с Василисой остановился робкий студент в форме железнодорожника, за его спиной, словно гора, вырос Ахиллес, а Мирский всё смотрел на Васю, как очарованный странник, не понимая, как должен себя вести и что говорить. Весь предыдущий жизненный опыт, включая сценический, показался ему фиглярством. Он молчал…
— Ну что, признал таки? — выручил яличник артиста своим вопросом, — вспомнил?
— Да, — охотно кивнул Мирский, обвёл взглядом присутствующих и оговорился, — но не совсем. Надо бы пообщаться побольше, многое — как в тумане.
— Да на здоровье, — благословил Дэна Ахиллес, — разговаривайте, сколько душе угодно, а я пока кулеш доварю и к столу приглашу.
— А мне пора… Пойду я, пожалуй, — заикаясь и сбиваясь, прошелестел Петя, — надо к бабе Груне наведаться, предупредить, что всё хорошо… Да и вообще…
— Ну, иди, коль не шутишь, — яличник дружески похлопал студента по плечу, — кланяйся от меня Аграфене Осиповне и передай, что обязательно зайду проведать.
— Пойдём к воде, — предложила Вася, не обращая внимания на Петю, ревниво стреляющего глазами.
— Пойдём, — просто, без всяких подковырок и шуточек ответил Дэн, удивляясь своей покорности, — нам есть о чём поговорить и подумать.
Вечером море замирает, словно затаив дыхание, и прекращает тыкаться в севастопольский берег своей изумрудной шевелюрой. Вода заметно темнеет и не шлёпает сердито мокрыми ладошками по камням набережной, а мягко их поглаживает. Так домашний кот, капризно ударив хозяина лапой, как ни в чём не бывало трётся о ноги и урчит, словно запоздалый катерок, торопящийся от кораблей на рейде к Графской пристани.
Солнце, медленно погружаясь за горизонт, окрашивает облака в золотисто-розовые оттенки, а море зеркалит эту лилейную палитру, впитывает её, и тянет на дно, превращая в разноцветие подводной фауны.
Лёгкий бриз рвёт летний зной, как промокашку, принося свежесть, наполняя воздух солёным ароматом и шёпотом волн.
Вечер у моря — время, когда не хочется говорить о серьёзных вещах, спорить до хрипоты, суетиться, пытаться срочно доделать то, что не удалось закончить засветло. Южная ночь падает на землю стремительно: только что был виден край земли, сливающийся с водой, как вдруг свет будто выключили, и только отдельные огоньки вдалеке напоминают о конечности самой непроглядной тьмы.