— И-а-а, раз!…- уверенно командовал сидящий на корме рулевой.
Рядом с ним, стараясь приподняться на сиденье, тянул шею корабельный медик, узнаваемый по повязке с красным крестом на рукаве. Он только что подходил к Васе, осмотрел перевязку на раненом, сделанную её руками, довольно хмыкнул и вернулся на своё месте.
— Даже не спросил, засранец, как я себя чувствую, — фыркнула Стрешнева.
Шлюпки одна за другой спешно отчаливали от погибающего корабля. На одну из них погрузили носилки с раненым в черном мундире, и опять Васе показалось, что это не кто иной, как Мирский.
Василиса поймала себя на мысли, что наблюдать за кораблекрушением так же жутко, как и за умирающим человеком. Обнажённая, беспомощно задранная вверх корма, огромный, пугающий винт, ржавое, обросшее ракушками днище выглядели так зловеще, что находящиеся в лодках люди старались не смотреть в его сторону. Только Вася не могла оторвать взор от медленно уходящего под воду судна. «А вдруг он всё-таки там? А вдруг…» — стучало у неё в висках…
— Табань!…- неожиданно заорал рулевой голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
Вася высунула нос за борт и вместо шлюпки, идущей впереди, увидела её лоснящееся от воды днище и море, кипевшее от барахтающихся людей.
— Человек за бортом!…
Самое правильное, что могла в этой ситуации сделать Стрешнева — не мешать взрослым дяденькам, ибо весь её мореходный стаж умещался в пару прогулок на речном трамвайчике и еще разок — на речном велосипеде. Она комочком вжалась в борт рядом с расклеившимся Петей и с тревогой наблюдала, как их шлюпка заполняется новыми людьми, ошалевшими, мокрыми, продрогшими, пережившими за последний час второе кораблекрушение.
Первыми матросы осторожно подняли в шлюпку дам, лишившихся чувств. Глядя на них, было совершенно непонятно, как в таком состоянии можно было держаться на плаву. Судовой медик бросился к ним и возился, будто наседка с кладкой. Матросы же, ловко орудуя баграми, цепляли, тащили и укладывали на дно шлюпки терпящих бедствие людей, словно огромных рыбин. «Нет, это не Дэн… И это не он», — выносила Василиса вердикт за вердиктом. За какие-то пять минут все пострадавшие были подняты, но шлюпки продолжали крутиться на одном месте, а матросы, стоя с баграми и вёслами, перебрасывались короткими, отрывистыми фразами:
— Где?
— Да вот тут, только что показался…
— Да нет…
— Не вижу…
— Был! Я сказал — был!
— Куда тебя черти понесли?..
Всплеск воды. Длинное заковыристое ругательство. Молчание… И вдруг все пришли в движение.
— Давай-давай!
— Цепляй!
— Осторожно!
— Голову! Голову придержи!
— Ах ты ж мать моя, Царица небесная!
Прямо у ног Василисы через борт перевалилось и застыло в неестественном, скрюченном положении тело последнего пострадавшего пассажира — мальчика не старше семи лет, в красивой флотской курточке с гюйсом, закрывшим лицо, и судорожно сведенными кулачками.
— Все в сторону! Дайте больше места!
Около пострадавшего тут же оказался фельдшер, и все, находящиеся в шлюпке, прижались к ее бортам, освободив пространство. Василисе отодвигаться было некуда, и она просто поджала ноги, напряженно наблюдая за реанимационными мероприятиями, проводимыми, с её точки зрения, весьма странно. Медик положил мальчика на пайолы лицом вниз и стал энергично сводить и разводить его руки, а потом гладить по спине. Из носа и рта несчастного потекли струйки воды, но никаких признаков жизни он не подавал.
Все в шлюпке замерли, боясь не только пошевелиться, но даже дышать. Слышно было, как за бортом суденышка близко плещется вода, плачет несчастный пароход, погружаясь в пучину, да всхлипывают приглушенным голосом дамы, приходя в себя после внепланового купания.
Медик еще пару раз свёл и развёл руки мальчика, вздохнул, ссутулился и потащил с головы форменную фуражку. Вслед за ним матросы начали обнажать головы. Это было последней каплей, переполнившей терпение Василисы. Тут каждая секунда на счету, а они похоронные ритуалы исполняют.
Ни слова не говоря, Стрешнева придвинулась к ребенку, перевернула его на спину, открыла и осмотрела рот.