— Да-да, конечно, тут уже недалеко, мы почти пришли, — засуетился Петя и пошел вперед, вспоминая на ходу слова деда, что жить и выживать здесь могут только закалённые, просмоленные и проветренные насквозь люди…
Роли в их скромном дуэте поменялись. Василиса, узнав направление движения, тащила Петю, как на буксире, а он, оборачиваясь, разглядывал, как корчится в пыли его закадычный обидчик, и удивлялся: оказывается, можно было и не бегать от него всё своё детство, не удирать огородами каждый раз при встрече, не прятаться под старым баркасом на берегу, не терпеть побои и издевательства, при воспоминании о которых у него до сих пор горели уши от стыда за свою беспомощность. А еще Петя думал, что революция — великое дело! Вон в какую амазонку она превратила очаровательную барышню, значит из Пети тоже выкует грозного бойца, которого будут бояться всякие бакланы.
— Куда дальше? — требовательный голос Василисы прервал его размышления.
— Почти пришли, четвертый дом справа, — торопливо махнул рукой студент в сторону узкой кривой улочки, где телега не смогла бы проехать, не цепляя крылечки и не сшибая горшки с фикусами — единственным украшением незамысловатых архитектурных форм рабочей слободки.
Нагромождение строений было похоже на засохшую виноградную гроздь. Такая ассоциация возникла у Василисы, когда она увидела по обе стороны улочки, бегущей в горку, жмущиеся друг к другу саманные, кирпичные и дощатые домишки, плюгавые, хилые, иные с забитыми подслеповатыми окнами и продавленными крышами, с ветхими деревянными порожками и ступеньками, с крохотными двориками и закуточками неопределенной формы, жестяными умывальниками, собачьими будками и непременно с уличными туалетами, внушающими опасение одним своим внешним видом.
Где-то деревянные, где-то железные ворота и калитки через одну были распахнуты, словно приглашая свернуть в эти дворы. Туда хотелось заглянуть, но не как в жилье, а как в этнографический музей под открытым небом.
— Этот, что ли? — Вася остановилась возле облупившейся двери с огромным амбарным замком. Конструкция держалась на кованых петлях, утопленных в универсальный крымский строительный материал — ракушечник. Домик оказался крошечным и напомнил картинку из детской книжки про трех поросят. Здесь не было даже палисадника. Он выходил на улицу окнами с пыльными занавесками, давно потерявшими цвет. Когда-то ярко-синие, а нынче блёклые наличники нависали над оконными проёмами, словно брови. Казалось, дом обидчиво нахмурился на покинувших его хозяев.
— Ну, наконец-то! — обрадовался Петя, — сейчас только ключ у соседки заберу и зайдем.
— А кто у нас соседка? — осведомилась Вася, провожая взглядом студента, подошедшего к сплошному заборчику из потемневшего горбыля.
— Баба Груня — последняя дама сердца моего деда, — понизив голос, ответил студент, открывая невысокую калитку, — им так и не удалось обвенчаться, а после смерти деда она уже никаких сватов не привечала.
Распахнувшись, калитка открыла коротенький проход к дворику перед скромным саманным домиком, к которому примыкало еще более мелкое строение, похожее на летнюю кухоньку. Напротив него, по диагонали расположился сарайчик с поленницей. Рядом стояла и внимательно смотрела на Васю совсем не старая женщина. Она не была похожа на «бабу Груню». Её хотелось назвать сударыней, хотя одета она была непритязательно. Светло-серый ситцевый сарафан, грубый парусиновый передник, косынка того же цвета, что и платье, седые волосы, выбивающиеся из под ткани и обрамляющие мягкое, теплое лицо с гербовой печатью простоты и радушия. Самым примечательным в облике были темно-карие глаза, удивительно проницательные, с разрезом, какой бывает у кореянок. Они смотрели внимательно и располагали к себе улыбчивыми морщинками, разбегающимися к вискам от краешек глаз. Сейчас баба Груня выглядела удивленной и растерянной.
— Добрый день, — Стрешнева решила первой прервать молчание.
— Здравствуйте, Аграфена Осиповна, — из-за спины Васи подал голос Петя, замешкавшийся возле калитки.
— Петенька! — проворковала женщина.
В её голосе Вася уловила радушие и нежность. С первого слова было понятно, что студент для неё — больше чем просто знакомый или сосед. Такую эмоциональную окраску обычно дарят любимым детям и внукам.