Но самое жуткое — прожигающие насквозь глаза служаки, повидавшего на своем веку столько разных людей, что рассказывать сказки было бессмысленно. Его пронзительный взгляд превратил Васю в зайца на мушке охотника.
Девушка с трудом подавила первый эмоциональный порыв — бежать, но даже легкое движение её глаз и рук было моментально считано этим «сатрапом самодержавия» и, скорее всего, крайне неверно истолковано. Полицейский нахмурился и шагнул вперед, нависая над Василисой, как грозовая туча над полевым цветком.
— Кто такова будешь?
«Ну, и что мне ему сказать? — тоскливо подумала Стрешнева, — Петина революционная версия не прокатит. Я — девушка Пети? Мы с ним познакомились во время кораблекрушения, когда его садануло по башке лебедкой! Еще неизвестно, что ему наговорит наивный Петя. Вдруг, исключительно в целях конспирации, он станет отрицать само моё существование? С него станется, подпольщик-многостаночник…»
— Ты что, девка, язык проглотила? — пророкотал над ухом полицейский, обдав Василису густой смесью запаха табака и чесночного «выхлопа».
Девушка вдруг поняла, что всё это время, занятая своими мыслями, не проронила ни слова.
— Немая, что ли? — продолжал полицейский генерировать версии.
И тут Вася под воздействием адреналина выдала то, от чего через секунду сама пришла в ужас.
— Сударь! — максимально холодно произнесла она, дерзко глядя снизу вверх в полицейские глаза, — мы с вами друг другу не представлены, а стало быть, общаться с вами я не могу!
Эстафета удивленного недоумения перешла к полицейскому. Его глаза расширились, а на лице отразилась бурная умственная деятельность человека, стремящегося переварить услышанное. Очевидно в рабочей слободке, где он нес службу, такой великосветский этикет не только не соблюдался, но и был неизвестен.
— Ты кто такая? — оторопело спросил страж порядка, пытаясь вернуть своему лицу грозное выражение.
Но Васю уже несло.
— Во-первых, не ты, а вы. Во-вторых, потрудитесь сами сначала представиться, объяснить причину своего вторжения на частную территорию и только потом интересоваться личностью присутствующей здесь дамы! — выпалила Стрешнева, чтобы потом, в зазвеневшей от напряжения тишине вспомнить фразу, услышанную от Дэна: «Ну, всё, Стрешнева, тебе пипец!»…
— Да ты!… Да я!… — суровый полицейский покраснел и начал закипать, как чайник.
— Силантьич! — раздался из глубины дома слабый, но хорошо различимый, сварливый голос бабы Груни, — ты что мне там внучку пугаешь? Совсем одичал в своём околотке, паразит!
Полицейский осёкся на полуслове, хмыкнул, отодвинул в сторону Василису и загрохотал сапогами по половицам, направляясь к бабе Груне.
— Грунюшка! Слава Богу, жива! А мне про тебя такого наговорили…- оправдывался он на ходу совсем другим, елейно-сахарным голосом.
Стрешнева оперлась спиной о косяк и медленно сползла по нему, примостившись на порожек. Во рту было сухо, как в Сахаре. Нос щекотали злые слезинки. Пальцы мелко дрожали, и Вася засунула их под себя, чтобы придавить всем своим весом. Сердце уже не билось, а трепетало в горле, болезненно отдаваясь в висок и затылок. «Еще один такой стресс и я — труп», — подумала она, делая быстрый вдох носом и длинный протяжные выдох через рот.
Единственным безмятежным человеком во время утренней побудки остался Петя. Он вообще не проснулся, лежал, свернувшись калачиком на лавке, прислонившись спиной к печке в том же положении, в каком вчера оставила его Вася. Пережитое за вчерашний день было настолько богатым на события, что молодой организм включил для отдыха всю резервную защиту.
За печкой о чем-то шушукались взрослые. Обрывки фраз долетали до прихожей. Вася решила, что невольно подслушивать нехорошо, и встала, всё ещё ощущая слабость в ногах. Она вышла на улицу, где ночью развернулась эпическая битва с применением лопатного оружия массового поражения.
Мрачный в вечерних сумерках, дворик утром выглядел гораздо веселее и уютнее. Развесистое, чисто южное дерево с несправедливым названием лох, похожее на плакучую иву, придавало ему пасторальный вид. Растение, окутанное дымкой серебристых листьев, свисающих кистями до самой земли, примостилось рядом с летней кухней. Над невзрачными цветами, источающими сладкий, ванильный аромат, стоял басовитый гул проснувшихся пчёл, а в него органично вплетались трели извечного соперника соловья — зяблика.