— Подумайте, — кивнула Тимофеевна, — а я подумаю, что с вами делать… Вы кажетесь мне очень подозрительной особой и я… Я посоветуюсь с Дмитрием Ильичем…
С этим словами она выскользнула за дверь и заперла её на ключ. «Дверь закрыта, остается окно…» — подумала Вася, изучая окрестности через пыльное стекло. Второй этаж, метра четыре… Не очень высоко, но окно выходит на улицу над парадной, и спуститься можно только на голову часовому. Опять — двадцать пять… Ну, как тут не впасть в отчаяние?
Василиса спрыгнула на пол, пристроилась на диване, поёрзала на его бугристом, скрипучем сиденье, сделала пару глотков степлившейся противной воды из графина и поняла, что лимит идей она на сегодня исчерпала. Внутренний поисковик нагло демонстрировал пустоту и уходил на перезагрузку. «Пусть делают что хотят, а я буду ждать Силантьича!» — решила она и успокоилась. Отпала необходимость что-то придумывать, рассчитывать и изобретать.
Вася распахнула настежь высокие створки, залезла с ногами на подоконник, уселась поудобнее, прислонившись спиной к проему, и перешла в режим буддийской созерцательности.
Солнце постепенно перемещалось в зенит. Утренняя суета затихла, и даже чайки куда-то подевались, перестав докучать своими беспрестанными воплями. Тени от госпитальных зданий ложились на траву резкими прямыми линиями. Между светом и тенью, как маленькие вертолётики, порхали стрекозы, залетая на водную гладь и тут же торопливо возвращаясь обратно. На свету, возле серых очертаний кораблей их прозрачные крылья переливались всеми цветами радуги, добавляя игривости строгому военно-морскому пейзажу.
Морской бриз охлаждал кожу, неся с собой свежесть, но уже готовился уступить место палящему полуденному зною, и Вася, никогда раньше не увлекавшаяся пляжным отдыхом, вдруг ощутила острую потребность натянуть купальник и полежать на солнышке, побездельничать, покоптиться под знойным светилом, подставляя ему то живот, то спину или хотя бы посидеть на берегу, наблюдая за игрой волн и слушая, что шепчет ветер, цепляясь за архитектурные излишества севастопольских зданий.
У Васи хватило времени пожалеть себя, и она отдалась этому увлекательному занятию, пока глаза не начали предательски увлажняться, а в горле появился колючий ком.
«Нет, — прервала Вася процесс страдания, — так дело не пойдет. Если продолжать скорбеть, меня найдут с красным носом в луже слёз.» А такого позора она сама себе никогда не простит.
Закинув руки за голову и расправив плечи, Василиса сделала глубокий вдох и тихо проговорила первые слова «Добровольческой песни», которую когда-то разучил их студенческий взвод на сборном пункте:
— Свистели пули над степями,
Палили танки мужики
Ютился враг в окопной яме,
Рубили землю в две руки…
Стрешнева представила себя сидящей среди своих однополчан в огромном цеху брошенного завода. Отбивая ритм костяшками пальцев по оконному стеклу, она продолжила, вспоминая, как эти же слова они пели нестройным хором:
Огонь сжимал в котлы и кольца,
Но был всегда рецепт один
Неслись отряды добровольцев —
Казак, абхаз и осетин…
Василиса утонула в своих воспоминаниях, и память вернула ее в те минуты, когда вся их бесшабашная юная ватага, в душе отчаянно волнуясь, подбадривая друг друга солеными словечками, выдвигалась на свое первое боевое задание.
Пусть мало кто наш клич поймёт,
А ну-ка, братцы, дайте джаза.
Стеной пойдёт на пулемёт
Дичайшая дивизия Донбасса…
Цокот копыт и грохот железных ободов колёс по булыжнику, отдаленно напоминающий звуки выстрелов, бессовестно заглушил Васину песню. Она осеклась, замолкла и с интересом смотрела, как из остановившейся пролётки вышла та самая мама мальчика, спасенного Васей в шлюпке, и скорым шагом направилась к дверям.
Она кардинально изменилась с того момента, когда Вася впервые увидела её после кораблекрушения. Перед ней предстала стройная, статная, шикарная дама. Открытое лицо, высокий лоб и большие, умные глаза с прямым, пронзительным взглядом, красивые, сомкнутые губы выдавали в ней человека сильного и независимого. Идеально прямая спина и развернутые плечи делали женщину выше и моложе. Приталенное платье кремового цвета с широким вырезом, забранным белым кружевом, с рукавами в три четверти, украшенными маленькими бантиками, и крохотная соломенная шляпка с пером, сдвинутая набок, выглядели на даме одновременно кокетливо и целомудренно.